Эпоха викингов. Мир богов и мир людей в мифах северных германцев

Даже в христианской форме некоторые германские законы признают клятву, данную «с оружием в правой руке». Этот жест привлек внимание людей, живших в других странах. Римские историки сообщают, что квады – одно из племен свевов, клянутся на мечах, которых считают богами. Чужеземцы едва ли могли понять, что клятва у варваров не была единственным способом выражения своего сознания. Клятва каким-то непостижимым способом проникала в повседневную жизнь и являлась ее нематериальной составляющей. С точки зрения чужеземцев, германская клятва была просто эмпатическим высказыванием или, если выразить эту мысль иначе, они прокладывали себе путь по жизни с помощью клятв. Каждое высказывание должно было иметь некоторое материальное подтверждение. Франк, у которого были какие-то претензии к своему соседу, чувствуя, что ему нужен человек более высокого статуса для защиты его прав, обращался к своему графу или королевскому чиновнику своей местности и просил его выполнить свой долг, защитить закон и наказать нарушителя: «Я ставлю самого себя и все, что имею, в защиту своего слова, и ты можешь на него положиться». Вся эта церемония была лишь адаптацией старой власти слов к новым условиям. Франки верили, что слова способны перевернуть мир. Отправляясь на суд, франк брал в руку посох или копье – чтобы его слова приобрели больший вес и силу убеждения, способную привести в действие необходимые рычаги, защитить или оправдать себя и наказать обидчика.

Шведы скрепляли свои соглашения «древком»: участники сделки и свидетели брались за древко копья и произносили слова клятвы. Скрепленный на древке уговор считался нерушимым.

Человек, отложивший меч в сторону, отличался от того, кто секунду назад стоял, держа его в руках; он превращался в лук с ослабленной стрелой. Аналогичным образом человек, поставивший ногу на святое место, отличался от того, который стоял там на двух ногах; но в тот самый момент, когда он убирал ногу с этого места или сходил со своего высокого сиденья, он уже не был таким, как раньше; вероятно, проходило какое-то время, прежде чем он становился похожим на своих товарищей. Человек не всегда был готов так быстро избавиться от своей человеческой святости; наоборот, он мог целенаправленно укреплять ее в себе. В тяжелые времена, когда необходимо было напрягать свою удачу изо всех сил, человек откладывал в сторону повседневные дела и жил исключительно тем, что она ему давала. Перед тем как войско выходило в поход, проводились определенные церемонии, о которых нам ничего не известно; они превращали воинов в священных борцов, и влияние этого посвящения проявлялось во фрите, который объединял их в единое целое, обладавшее той же прочностью, что и сообщество родственников. Нарушение солидарности в этом случае считалось страшным преступлением, и всю землю окутывала священная тишина; закон требовал, чтобы вся деловая активность прекращалась, пока армия воевала. Тацит писал, что, когда в лагере поселялись боги, сила суждения выпадала из рук главнокомандующего и переходила в руки жрецов, священных вождей храма. О святости свидетельствовали и волосы, не знавшие стрижки. После крупных поражений вроде того, которое саксы потерпели от свевов, они торжественно клялись не стричь волос и не брить бород, пока не отомстят за свой позор; они посвятили себя этому великому делу, подобно вождю германского племени батавов Цивилису, который поклялся уничтожить римские легионы, и Харальду Прекрасноволосому, когда он задумал свои завоевательные походы.

Молодые воины из племени хаттов проводили священное время юности в военных лагерях, и все это время их голов не касалась бритва, о чем находим свидетельство в сочинении Тацита: «Едва возмужав, они начинают отращивать волосы и отпускать бороду и дают обет не снимать этого обязывающего их к доблести покрова на голове и лице ранее, чем убьют врага. И лишь над его трупом и снятой с него добычей они открывают лицо, считая, что наконец уплатили сполна за свое рождение и стали достойны отечества и родителей; а трусливые и невоинственные так до конца дней и остаются при своем безобразии». Хатты, утверждает историк, не имели склонности к мирному труду: «У них нет ни поля, ни дома, и ни о чем они не несут забот. К кому бы они ни пришли, у того и кормятся, расточая чужое, не жалея своего, пока из-за немощной старости столь непреклонная доблесть не станет для них непосильной».