Это было в Краснодоне

…Полицаи привыкли, что жители Краснодона старательно избегали встреч с ними. И когда в пустынном переулке показался неизвестный человек в потрепанном брезентовом плаще, направлявшийся в серый барак, дежурный полицаи насторожился.

— Стой! Куда?

Неизвестный отпрянул в сторону. Потом, заметив на рукаве полицая белую повязку, успокоился и тихо сказал:

— Мне к начальнику. Срочное дело…

— Господин Соликовский ушел в жандармерию, — строго ответил тот. — Будет только завтра.

Человек постоял с минуту в нерешительности, затем повернулся и неторопливо зашагал прочь.

— Эй, погоди! — окликнул его полицай. — Можешь пройти к заместителю. Раз дело срочное…

Неизвестный вернулся. Покосившись на полицая, он шагнул в полутемный коридор.

— Вторая дверь направо, — крикнул ему вдогонку полицай, провожая пристальным взглядом высокую, сильно сутулившуюся фигуру.

В кабинете Захарова было темно. Висевшая под самым потолком маленькая электрическая лампочка была густо засижена мухами и окутана клубами дыма. От ее слабого мерцающего света лицо Захарова казалось каким‑то безжизненным.

Захаров полулежал в удобном мягком кресле и лениво пускал под потолок плотные, будто из ваты, табачные кольца. Его одолела скука.

Нехотя повернувшись к вошедшему, Захаров, будто ощупывая, окинул взглядом всю его длинную нескладную фигуру. Костистый влажный лоб, маленькие, тревожно бегающие по сторонам глазки, тонкие, растянутые в заискивающей улыбке губы… Про себя презрительно отметил: «Сявка!» Среди уголовников так называли людей слабодушных и трусливых.

Грозно сдвинув брови, отчего его узкое лисье лицо приняло смешное выражение, Захаров буркнул:

— Ну?!

Вошедший поспешно сдернул с головы потрепанный картуз и шагнул к столу.

— До вашей милости, господин начальник… Не откажите в любезности… Как говорится, ошибочка маленькая вышла. Гонялись за щукой, а поймали, можно сказать, пескаря, хи–хи…

Он осторожно хихикнул в кулак, но, увидев, что Захаров нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, заговорил быстрее:

— Ошибочка, говорю, вышла. Человек я смирный, к немецким властям отношусь со всем уважением. А тут — ошибочка… Ладно бы только побили, а то добро ведь забрали. Костюм совсем новый, на Первое мая покупал, и валенок две пары. Как же мне всю зиму без валенок? И костюм совсем новый…

— Кто взял? — оборвал его Захаров.

— Да господа полицаи же. Шли большевиков искать, а ко мне попали. Прикажите вернуть вещи, господин начальник. Ошибочка тут…

Захаров откинулся на спинку кресла, прищурившись, посмотрел в лицо вошедшему:

— Коммунист?

Тот испуганно отшатнулся, истово перекрестился.

— Да что вы, господин начальник? Какой я коммунист? Есть другой Громов, на Первомайке живет, тот действительно коммунист. А я, по правде, и не Громов вовсе, а настоящая моя фамилия Нуждин, только в двадцать первом году я ее поменял на Громова. Меня и господин барон Швейде знает. Он меня даже начальником шахты назначил. Пятой шахты… Прикажите вернуть вещи, господин начальник! Жена у меня больная, и сына одевать–обувать надо. Он Федора Почепцова племянник, может, слышали?

— Почепцова? — переспросил Захаров. — Как же, знаю. Так ты что, родственник ему?

— Ну да, ну да, родственник, — обрадованно закивал головой Громов. — Он меня и надоумил к вам пойти. Иди, говорит, там люди свои…

Захаров внимательно слушал Громова. Только вчера его вызывал к себе Зонс и распекал за то, что полиция не поймала ни одного коммуниста. Зонс грозился немедленно выгнать его и взять другого, более поворотливого сыщика. Но теперь… Теперь Захаров покажет, на что он способен! Этот сгорбившийся человек с маленькой птичьей головкой и впалой грудью, терпеливо ожидающий его ответа, поможет ему. Своим нюхом Захаров сразу почуял: перед ним человек, готовый ради денег продать всех и все. И он без обиняков сказал:

— Слушай, Громов, или Нуждин, как там тебя… Тебе вернут твой костюм. И валенки тоже. И еще хорошо приплатят. Полиции нужны преданные люди. Ты, говоришь, давно живешь в Краснодоне? Видел тех, кто перед отступлением взорвал двенадцатую шахту? Знаешь их?

Громов оживился, порозовел, маленькие глазки его загорелись лихорадочным блеском.

— А как же! Я в Краснодоне без малого двадцать лет живу. Всех тут знаю.

— Вот и хорошо. Садись и пиши фамилии всех, кого видел возле копра.

Кряхтя и часто сморкаясь, Громов долго выводил на листке бумаги какие‑то каракули. Захаров терпеливо ждал, пока он кончит, потом взял список, пробежал его глазами.

— Так… А почему не подписался?

Громов замялся, хотел что‑то сказать, но промолчал, лишь тяжело вздохнул.

— Боишься? — догадался Захаров. — Тогда вот что… Выбери себе кличку. Этой кличкой будешь подписывать все секретные донесения и сдавать их лично мне. Тогда никто ничего не узнает. А бумажки эти нужны, чтоб по ним расчет с тобой вести, понял? За каждую бумажку — особая плата.

Громов весь взмок, напряженно соображая что‑то, потом взял карандаш и старательно вывел под списком: «Ванюша».

— Только никому ни слова, — умоляюще посмотрел он на Захарова. — Чтоб ни одна душа…