Евангелие от LUCA. В поисках родословной животного мира

Все позвоночные, которых можно считать полностью и безоговорочно сухопутными, а также их потомки, вторично вернувшиеся к обитанию в воде, образуют группу амниот. Для них характерно наличие специальных наружных оболочек, одевающих развивающийся эмбрион и защищающих его от негативных внешних воздействий, но не препятствующих при этом газообмену с окружающей средой. Амниоты не только значительно снизили свою зависимость от воды, но и получили возможность снабжать зародышей большим количеством желтка. Эмбрион может пребывать внутри яйца сравнительно долгое время, используя запасенные в нем питательные вещества, а это значит, что нет необходимости в особой личиночной стадии развития. Вспомните крупные, полные желтка птичьи яйца, размеры которых даже у самых мелких видов (королек, колибри) не меньше сантиметра. А вот у современных земноводных сантиметровая икринка — рекордсмен по размерам[219], как правило, они значительно мельче. Как ни старайся, большого количества желтка в икринку не поместишь; волей-неволей молодому животному приходится быстро выбираться наружу и начинать самостоятельно добывать пищу.

Итак, амниоты — это рептилии, птицы и млекопитающие. Рептилии появились в конце палеозоя, млекопитающие в триасовом, а птицы — в юрском периоде мезозоя. С их возникновением закончилось формирование современной структуры типа хордовых, и с тех пор, в течение всего мелового периода и всей последовавшей за ним кайнозойской эры, новых классов позвоночных не появилось. Больше того, новые типы и классы перестали возникать (еще в палеозое) и среди беспозвоночных. На протяжении последних 65 млн лет развитие животного мира заключалось в возникновении и вымирании лишь относительно низших таксономических единиц — видов, родов, семейств и отрядов. Кто-то может решить, что в мезозое иссякла «творческая сила» эволюции, не способной уже создавать принципиально новые планы строения. Но это было бы неверным заключением, и вот почему. Причина непоявления новых типов и классов животных в кайнозое заключается в том, что к концу мезозойской эры свободное экологическое пространство на свете оказалось заполненным. Все «роли» в экономии природы, которые возможны в имеющихся планетарных условиях, были распределены между «актерами», а принципиально новых сред обитания больше не появлялось. Животные освоили морские и пресные воды, сушу, почву, приземные слои воздуха. Проникли везде и всюду, куда им позволяют их морфология и физиология, но не дальше. При этом эволюция видового разнообразия животных в последнюю геологическую эпоху не только не остановилась, но даже ускорилась[220]. Об этом ясно свидетельствуют данные палеонтологической летописи, причем не только сухопутных, но и морских животных. Разнообразие беспозвоночных и хордовых в океане, «колыбели жизни», неуклонно росло, начиная с кембрия. Хотя периодически биосферу потрясали массовые вымирания, в ходе которых виды и роды исчезали за короткое время тысячами и десятками тысяч, ни одно из них не могло нарушить этот общий тренд роста разнообразия. Даже катастрофическое пермско-триасовое вымирание (на границе палеозоя и мезозоя исчезло до 96 % видов морских и до 73 % видов сухопутных животных) не привело к необратимому регрессу.

Позволю себе привести результаты собственного исследования, проведенного совместно с палеонтологами Алексеем Бондаревым и Александром Марковым. Используя две очень полные базы данных о геологическом возрасте и встречаемости древних организмов в коллекциях ископаемых, мы определили, сколько родов морских животных существовало в ту или иную эпоху, от кембрия до наших дней. Почему мы подсчитывали число родов, а не видов? Да потому, что это позволяет получить более достоверные результаты. Дело в том, что палеонтологи, работая со скудными ископаемыми остатками, порой не могут правильно провести границы между видами, бывает, что в основе их решений лежат субъективные методы и не бесспорные интерпретации. Поэтому многие виды ископаемых животных установлены не очень надежно, и основывать на них какие-то фундаментальные расчеты было бы опрометчиво. Роды ископаемых животных — другое дело; они, как считает большинство авторов, установлены куда более достоверно и объективно. Еще один вопрос, который можно задать: почему мы ограничились только морской фауной? И здесь все определяется спецификой палеонтологической летописи. Вероятность того, что остатки погибшего животного сохранятся в осадочных породах и превратятся в ископаемые в водной среде, гораздо выше, чем на суше. Есть такие наземные биомы, например влажный тропический лес, в которых шансы для какого-то вида, даже с твердым скелетом, сохраниться в качестве ископаемого ничтожны. Многие вымершие наземные позвоночные и насекомые известны нам только потому, что их кости оказались на озерном мелководье или были вынесены в море с течением рек и быстро погребены под слоем ила. Вот почему морская палеонтологическая летопись гораздо полнее и репрезентативнее, чем наземная.