Эволюция эстетических взглядов Варлама Шаламова и русский литературный процесс 1950 – 1970-х годов

Пастернака Шаламов тогда считал носителем того языка, которым можно рассказывать важные, последние вещи. И современником. То есть человеком, живущим в том же временном потоке, – очень важное обстоятельство в обществе, где к началу пятидесятых историческое время окончательно стало дискретным. Цензура; региональные различия; разница в опыте; массовое образование и перемены в нем; Вторая мировая, перевесившая вывески, переставившая ударения и сделавшая двадцатые и тридцатые из времени послереволюционного временем довоенным, а дореволюционные времена – доисторическими. Страна незримо рассоединилась слоями по новому критерию: какое прошлое человек помнит – и на каком языке он его помнит.

У Шаламова и Пастернака совпадений было меньше, чем думали оба, но именно собеседников и современников они будут искать друг в друге, и именно Пастернаку в 1956 году Шаламов подарит множество подробностей лагерного быта – в надежде, что те войдут в «Доктора Живаго», новый роман, одновременно охватывающий советское и внесоветское историческое пространство [Михайлик: 97].

Шаламов передал Пастернаку тетради со стихами, написанными на Колыме. В переписке они обсуждали присланное с точки зрения теории стиха, назначения рифмы. В одном из писем Шаламов отмечал:

Я плохо знаком, почти незнаком с литературной терминологией и зачастую сам для себя придумываю определения и без них потом не могу обойтись [Шаламов 2013: VI, 54].

В письмах, датированных мартом 1953 года, Шаламов признавался в своей писательской неопытности, говоря о том, что не умеет писать не только писем, но и стихов и рассказов. Тем не менее его рассуждения в письмах далеки от дилетантских. Ответные письма Пастернака также лишены снисхождения «старшего коллеги», первое письмо начинается развернутым самоанализом, в котором Пастернак объясняет Шаламову, почему сегодня он считает те самые стихи, которые тот слушал в клубе МГУ в 1933 году, несостоятельными. Как отмечает Наталья Иванова в статье «Варлам Шаламов и Борис Пастернак: к истории одного стихотворения», Пастернак отрицает «фальшивые» 1920-е годы: Пастернак все, кроме ранних (двух!) стихотворений, и «себя позднего», вычеркивает – и подробно аргументирует свое аутодафе. От чего отрекается Пастернак? От «футуризма» в своем исполнении. От «Тем и вариаций». От стихов и поэм, от 1920-х годов «с их фальшью» – «именно тогда сложилась <…> чудовищная „советская“ поэзия, эклектически украшательская».

В этом письме Шаламову Пастернак произносит свою ставшую знаменитой формулу:

Не утешайтесь неправотою времени. Его нравственная неправота не делает еще Вас правым, его бесчеловечности недостаточно, чтобы, не соглашаясь с ним, тем уже и быть человеком [Иванова 2007: 200].

Шаламов же в письмах неизменно обращается к 1920-м годам, которые для него пока единственное ощутимое время жизни после семнадцати лет лагерного небытия. Для него это время – не фальшивое, в этом он не согласится с Пастернаком никогда. В черновиках к очерку «Пастернак» он записал свое первое впечатление от письма Пастернака:

Я читал этот бесстрашный документ на Колыме в кают-компании приемного покоя у Португалова[22]. Было ясно, что Пастернак ничего не понял ни во времени, ни во мне, ни в моих стихах. А может быть менее всего в самом себе [Шаламов 1960б: 121]

Дискуссия о романе «Доктор Живаго»