Эволюция эстетических взглядов Варлама Шаламова и русский литературный процесс 1950 – 1970-х годов

Орудье высшего начала,Он шел по жизни среди нас,Чтоб маяки, огни, причалыНе скрылись навсегда из глаз.Должны же быть такие люди,Кому мы верим каждый миг,Должны же быть живые Будды,Не только персонажи книг.Как сгусток, как источник света,Он весь – от головы до ног —Не только нес клеймо поэта,Но был подвижник и пророк[Шаламов 2013: III, 383].

Интересно, что убежденный атеист Шаламов выбрал нравственным критерием оценки людей религиозный образ. Исследовательница Мирей Берютти отмечает эту особенность мировоззрения писателя:

Всю жизнь Шаламов стремился встречать «живых Будд». Они были нужны ему и как человеку, и как художнику. Он искал своих Будд среди современников, старших писателей. Находясь еще в колымской ссылке, он приветствовал в Пастернаке этого Будду: в стихах и в письмах, потом во время редких встреч <…> вплоть до горького разочарования.

Будда просвещал людей, которые живут, как он считал, с рождения до смерти в постоянных страданиях. Он вел аскетический образ жизни и побуждал других его вести, как лекарство от зла. Он учил, ставя себя в пример. Шаламов жаждал общения с людьми, похожими на Будду и, вероятно, подспудно сам стремился играть подобную роль. Ведь лучше всего ему подходит имя носителя истины, достигнутой ценою крови, и учителя [Берютти: 148].

Чувство огромного уважения и восхищения Пастернаком Шаламов высказывал неоднократно в записях, переписке, заметках, в цикле стихотворений на смерть Пастернака («На похоронах»), статье «Несколько замечаний к воспоминаниям Эренбурга о Пастернаке», в воспоминаниях о Пастернаке.

В мемуарной статье «Кое-что о моих стихах» Шаламов написал:

Я прочитывал не только стихи Пастернака, но и всех тех, которые участвовали с ним в ранних изданиях. <…> Впечатление подлинной новизны, открытия нового мира в «Сестре моей жизни» и в «Темах и вариациях» сохранялось неизменно. И «Лейтенант Шмидт», и «1905 год» – все принималось мной безоговорочно. <…> Это был самый подлинный поэт. <…> В тридцатые годы написано мною несколько десятков стихотворений. Стихи не сохранились. Думаю, что они испытали влияние Пастернака. Это влияние тем более было опасно, что оно переплеталось, сливалось с влиянием на меня поэта, с которым я только что познакомился, был увлечен его секретами очень сильно [Шаламов 2013: V, 95].

Шаламов начал записывать стихи после большого перерыва на Колыме, в Севвостлаге, попав с тяжелых физических работ на место фельдшера в больнице. При первой же возможности Шаламов отправил стихи на «большую землю» именно Пастернаку, своему кумиру – единственному оставшемуся в живых авторитету и свидетелю 20-х годов. В очерке «Пастернак» Шаламов описал это событие очень эмоционально: