Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Переходный характер романа «Кто виноват?» проявляется в противоречивом тоне повествования, тяготеющем то к романтической риторике, то к научному дискурсу. С одной стороны, физиологический и медицинский язык пронизывает повествовательную ткань романа: почти в каждой истории жизни героев указывается их состояние здоровья, врожденное или приобретенное, истинное или воображаемое. Этот акцент на физиологии ставит роман в оппозицию к романтизму и сближает его с эстетикой натуральной школы. Но при этом особенности физиологической предрасположенности каждого персонажа полностью соответствуют романтическим (или даже сентименталистским) стереотипам, при которых восприимчивость или невосприимчивость к психогенным физическим расстройствам свидетельствует, соответственно, об утонченной или грубой психической организации персонажа. В романе Герцена, что вполне предсказуемо, прозаические и бесчувственные персонажи либо оскорбительно здоровы (как Негров, родной отец Любы, или доктор Крупов), либо страдают от мнимых болезней (как Глафира Львовна, жена Негрова), в то время как более сложные и возвышенные герои и героини подвержены физическому воздействию сильных эмоций[198]. При эмоциональных потрясениях они зябнут и даже оказываются похожи на «мертвеца», они становятся «бледными как полотно» или «бледными как смерть»; испытывают слабость в ногах, шум в ушах, чувствуют, что кровь вот-вот «хлынет ртом»; у них начинаются истерические припадки, сильный жар и т. д. Арсенал физических симптомов, которым владеет Герцен, хотя и не полностью свободен от предромантических и романтических клише, как видно из приведенного выше списка, все же полон нюансов, более разнообразен и физиологически конкретен, чем у его предшественников. Более того, он использует их с большей интенсивностью и частотой, что само по себе смещает акцент с абстрактных «движений души» на телесные реакции.

В соответствии с материалистической ориентацией психологии того времени Герцен избегает термина «чувствительность» с его спиритуалистическими и сентименталистскими коннотациями и неоднократно упоминает «нервную раздражительность» как физиологическую основу сильных эмоций[199]. Таким образом, феномен раздражительности играет решающую роль в формировании меланхоличного нрава Круциферского, а также особой разновидности любви, на которую он способен:

…но явилась любовь, так, как она является в этих организациях: не бешено, не безумно, но на веки веков, но с таким отданием себя, что уж в груди не остается ничего неотданного. Нервная раздражительность поддерживала его беспрерывно в каком-то восторженно-меланхолическом состоянии; он всегда готов был плакать, грустить – он любил в тихие вечера долго-долго смотреть на небо <…> Нужно ли говорить, как такой человек должен был любить свою жену? [Герцен 1954–1966, 4: 157]

Последний вопрос этого отрывка риторический: согласно логике «физиологического детерминизма», ответ должен быть ясен читателю, поскольку эмоциональная жизнь героя легко выводится из физических данных, предоставленных рассказчиком, – его «нервной раздражительности» и особой «организации».

Идея особой «организации», или конституции, – это, конечно, наследие сентименталистской литературы и медицины (опосредованное через романтическую традицию). Однако замена традиционной чувствительности более техническим, точным и строго физиологическим термином «раздражительность» приводит к гораздо более материалистической картине человеческой психики, чем та, которую создал дискурс эмоций XVIII века. В обоих случаях, конечно, эмоции основаны на физиологии; однако в сентименталистской традиции сама физиологическая основа (включая нервы) не рассматривалась как чисто физическая, а имела значительную спиритуалистическую, виталистическую и в конечном счете поэтическую окраску. Физиологический дискурс Герцена, напротив, отрицает все нематериальные коннотации и пытается представить психические процессы как мотивированные исключительно физическими факторами. Однако его проект деромантизации эмоций удается лишь отчасти, поскольку, как мы уже видели, преодоление наследия романтической традиции оказывается для писателя довольно трудной задачей.

Бельтов: «культурный» романтик