Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Действительно, странные вещи приходят в голову человеку, когда у него нет выхода, когда жажда деятельности бродит болезненным началом в мозгу, в сердце и надобно сидеть, сложа руки… а мышцы так здоровы, а крови в жилах такая бездна… Одно может спасти тогда человека и поглотить его… это встреча… встреча с…

Он не договорил.

Любовь Александровна вздрогнула [там же: 168].

В этой исповеди его «болезнь» – неспособность найти себе подходящее дело или занятие, – которой страдали многочисленные «лишние люди» русской литературы, наконец получает физиологическое обоснование. Парадоксальным образом ее причиной становится физическое здоровье и сила Бельтова, поскольку крепкая конституция создает физическую возможность для активной и осмысленной жизни, в то время как внутренние (психологические) и внешние (социальные, по мнению Белинского) факторы парализуют эту потенцию. Единственной достойной сферой применения внутренних ресурсов такого человека и эффективного лечения его болезни становится любовь – чувство, созвучное имени Круциферской.

В первой части романа Герцену, кажется, удается преодолеть и даже разрушить романтический любовный дискурс, приняв насмешливый научный взгляд на любовь. Описывая одержимость Глафиры Негровой – приемной матери Любы – Круциферским, Герцен шутливо буквализирует романтическую метафору любовного огня и представляет его как химический процесс:

Глафира Львовна сгорала вечерним огнем своим… Обыкновенно думают, что толстые люди не способны ни к какой страсти, – это неправда: пожар бывает очень продолжителен там, где много жирных веществ, – лишь бы разгореться [там же: 55].

Ироническая оценка, данная доктором Круповым любовной болезни Круциферского, как мы видели, также депоэтизирует романтическую любовь, медикализируя ее. Однако, когда во второй части Герцен переходит к центральному любовному повествованию своего романа – трагической связи Круциферской и Бельтова, – у него, похоже, не остается другого выбора, как прибегнуть к романтической «психологической» модели. Он изображает болезнь Любови Круциферской, а точнее, ряд ее болезней, как вызванные исключительно психологическими факторами: именно ее любовь к Бельтову и последовавшие за ней страдания и морально-психологическое смятение в конечном итоге разрушают здоровье молодой женщины. Более того, в соответствии с романтической «психологической» традицией любовной болезни, ее состояние вводит в заблуждение тех, кто, подобно доктору Крупову, отвергает важность духовной сферы для здоровья человека.

Любовь Круциферская: проблемы самодиагностики

Ухудшение здоровья Круциферской происходит сразу после ее разговора с Бельтовым в публичном саду, в ходе которого он признается ей в страстной любви. Это признание заставляет Круциферскую осознать свою собственную любовь к Бельтову, которую она теперь должна примирить с привязанностью к мужу. Эмоциональное потрясение, вызванное этим осознанием, приводит к продолжительной болезни. Придя домой, она настораживает мужа своей «смертельной» бледностью и холодными руками – они также сравниваются с руками умирающего человека. Вскоре после этого у нее начинается горячка. Однако в ее случае доктор Крупов не узнает febris erotica и ставит ей диагноз другого вида лихорадки, довольно банального физического расстройства: «легонькая простудная горячечка». Причины ее болезни, по мнению Крупова, чисто внешние; врач использует популярную теорию миазмов для объяснения ее недуга: «Весенний воздух, кровь остра, талый лед испаряется, всякая дрянь оттаивает» [там же: 177][207]. Рассказчик, напротив, оценивает ее состояние как однозначно психогенное:

Часа через два или три Любовь Александровна, наказанная угрызениями совести внутри и горчичниками снаружи за поцелуй Бельтова, лежала на постели в глубоком летаргическом сне или в забытьи. Потрясение было слишком сильно, организм не выдержал [там же].