Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Зависимость Герцена от предромантической и романтической парадигм проявляется не только в его случайных «соскальзываниях» в дуалистический язык, но и в культурных моделях, на которые он опирается при изображении страстной любви. Если доктор Крупов интерпретирует романтизм Круциферского как физиологически предопределенный, то рассказчик, хотя частично и поддерживает эту интерпретацию, наделяет склонность своего героя еще и литературной генеалогией[200]. Когда Круциферский влюбляется в Любу, рассказчик отмечает, что «он любил, как может любить нервная, романтическая натура, любил, как Вертер, как Владимир Ленский» [Герцен 1954–1966, 4: 51]. В этой парадигме отсутствует один герой, а именно Сен-Прё Руссо – и эта параллель особенно очевидна, учитывая статус Круциферского как воспитателя в доме Негровых и его любовное письмо Любе, напоминающее переписку влюбленных в романе Руссо. Глафира Львовна, однако, восполняет этот пробел в романтической генеалогии Круциферского, комментируя его предложение Любе: «Да это сцена из „Новой Элоизы“!» [там же: 64].

Характер Круциферского четко ассоциируется с предромантическими или раннеромантическими героями: наивными, чувствительными, возвышенными и хрупкими. Примечательно, что его любимый автор – Василий Жуковский, поэт, который привнес в русскую литературу раннеромантическое мироощущение и поэтику, в основном через свои переводы немецких и английских баллад. Бельтов, напротив, вписывается в другую романтическую модель – позднего романтизма с его культом разочарованного байронического героя[201]. Эти два типа романтизма, примерно сопоставляемые как немецкий идеализм / шиллерианство и английский байронизм, уже были проиллюстрированы в русской литературе пушкинскими Ленским и Онегиным соответственно и описаны в 1859 году литературным критиком Аполлоном Григорьевым[202]. Каждому из этих двух типов присущ свой набор «духовных болезней»: если романтик «немецкого» культурного происхождения более склонен к влюбленности а-ля Вертер, то байронический герой обычно страдает от таких модных болезней позднего романтизма, как разочарование и скука. Примечательно, что доктор Крупов, который в принципе отвергает «болезни души», не делает различия между этими двумя разновидностями. Когда в разговоре с Круповым разочарованный Бельтов пытается оправдать свое нежелание вести здоровую, но бессмысленную жизнь, он ссылается на авторитет Байрона: «Байрон очень справедливо сказал, что порядочному человеку нельзя жить больше тридцати пяти лет. Да и зачем долгая жизнь? Это, должно быть, очень скучно» [там же: 154]. Крупов, который явно ассоциирует любой романтизм с Германией, в свойственной ему манере отвечает: «Вы всё из проклятых немецких философов начитались таких софизмов» [там же]. Такое отсутствие дифференциации, надо отметить, было характерно для медицинской мысли XIX века, которая критически относилась к романтическому культу страстей и модному среди молодежи разочарованию. В 1859 году шотландский врач Сэмюэл Смайлс выступил против того, что он назвал «зеленой болезнью», осудив «то недовольство, ту неудовлетворенность, апатию и мечтательность, то презрение в жизни, которое в Англии в свое время породило байронизм, а в Германии – вертеризм» [Смайлс 2000: 275].

Автор романа, однако, тщательно разделяет два вида романтизма, представленных соответственно Круциферским и Бельтовым. Белинский в своей рецензии с неудовольствием отмечает, что во второй части книги Бельтов напоминает другого байронического персонажа русской литературы – лермонтовского Печорина, метафизическая скука которого заменяет социально обусловленное бездействие Бельтова, изображенное в первой части[203]. Хотя Герцен не проводит прямой аналогии Бельтова с Печориным, он определенно ассоциирует его с байроническими персонажами: Бельтов цитирует Байрона, как мы видели выше, в другой сцене читает его «Дон-Жуана», а также брошюру об Адаме Смите – намек на Онегина, который, как известно, предпочитал английского экономиста греческим поэтам [Герцен 1954–1966, 4: 150][204]. Байроновский интертекст усиливается, когда местные учителя, сплетничая о предполагаемой связи Бельтова с Любовью Круциферской, называют его «Дон-Жуаном» (или скорее «Тон-Шуаном», на ломаном русском языке немецкого учителя).