Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

На этот раз Круциферская не ищет физических причин своего состояния, таких как «нервная раздражительность» или теория миазмов; она знает, что причина находится внутри нее («без всякой внешней причины») – и, более того, что она не в теле, а на «дне души». Героиня признает, что физическая боль, которую она испытывает, – плод эмоционального состояния; снова происходит герценовская психофизиологическая метаморфоза, когда «грусть» превращается в физическое страдание.

С осознанием психогенной природы своего физического состояния приходит и более честное исследование самой себя: «…какой-то скорбный, мучительный голос звал меня заглянуть в свое сердце, и я не узнала себя» [там же]. Это столкновение со своим изменившимся «я» подготавливает героиню к финальному откровению. Интересно, что осознание истины Круциферской происходит не в форме рационализации или вербализации ее внутренних переживаний, а как символическое событие – событие, в котором материализуется источник ее «давящей грусти»: «Не знаю, долго ли я спала, но вдруг мне сделалось как-то тяжело, я раскрыла глаза – передо мною стоял Бельтов…» [там же]. Ее физическое пробуждение, что примечательно, совпадает с моментом откровения; другими словами, когда Круциферская «раскрывает глаза», она не просто пробуждается ото сна: она открывает глаза на правду и, наконец, смотрит ей в лицо, как в прямом, так и в переносном смысле. Именно в этот момент героиня окончательно пробуждается от того «забытья», отсутствия самосознания, в котором она символически пребывала с момента рокового поцелуя.

Круциферская не комментирует значение этого эпизода в своем дневнике, но он явно становится поворотным моментом в процессе ее примирения со своим положением. С этого момента ее признания становятся все более откровенными и касаются Бельтова, а также чувств, которые она делит между ним и Круциферским. Ее дневниковые записи показывают постепенный переход от первоначального отрицания к осознанию своей страстной и глубокой любви к Бельтову. Говоря схематично, она проходит путь от первоначального «это ничего не значит» до полуискреннего «я люблю Бельтова, как и Крупова; я люблю Бельтова как друга, я восхищаюсь им как человеком» до более точного, но неполного признания: «Я люблю и Бельтова, и мужа, но по-разному». Окончательное признание остается за пределами дневника и происходит в одной из заключительных сцен романа, где описывается прощальная встреча Бельтова и Круциферской: «Вольдемар, помните, что вы любимы беспредельно… беспредельно любимы, Вольдемар!» [там же: 205]. К этому моменту Круциферская окончательно приняла правду и теперь способна выразить ее вербально, хотя и использует пассивную конструкцию («вы любимы»), все еще отказываясь признать свою субъектность.