Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Противопоставление внутреннего и внешнего в этом отрывке обнажает несоответствие между скрытыми нравственными причинами болезни героини («угрызения совести») и чисто медицинской, соматической интерпретацией ее состояния доктором Круповым, выразившейся в назначенной им внешней терапии.

Позднее в романе вновь возникает проблема ограниченности медицинского подхода к человеческой психике, сосредоточенного на внешнем и потому неизбежно поверхностного и неполного. Обвиненный Круповым в разрушении семейного счастья Круциферских, Бельтов страстно защищает свои чувства к Любови Круциферской и утверждает, что старый доктор не сумел понять характер молодой женщины так полно, как Бельтов: «К тому же, по вашей привычке морализировать, вы на нее смотрели докторально, сверху вниз, а я, изумленный необычайной силой ее, я склонялся перед ней» [там же: 202]. Бельтов не создает такого же контраста между внутренним и внешним, как это делает рассказчик в ранее процитированном отрывке, – вместо этого он использует вертикальную ось, чтобы противопоставить свое отношение отношению Крупова. Тем не менее в его интерпретации взгляд врача снова ассоциируется с поверхностностью и вытекающим отсюда отсутствием понимания истинной природы объекта. Симптоматично, что Бельтов устанавливает связь между склонностью Крупова к морализаторству и его врачебным взглядом: и моралистский, и медицинский подходы объективируют человека, к которому они применяют набор предвзятых правил и законов; и то, и другое, соответственно, приводит к ошибочному суждению (или к неправильному диагнозу)[208].

Более того, сама героиня поначалу не может правильно оценить свое состояние. Непосредственной физической реакцией Круциферской на перенесенную травму является «забытье» – термин, который в книге используется в значении сна, но этимологически напрямую связан с идеей забвения[209]:

Она не смела понять, не смела ясно вспомнить, что было… но одно как-то страшно помнилось, само собою, всем организмом, это – горячий, пламенный, продолжительный поцелуй в уста, и ей хотелось забыть его… [там же: 176]

Использование безличной конструкции грамматически подчеркивает мысль о том, что это воспоминание – не сознательная ментальная операция, так как героиня выступает не активным субъектом по отношению к этому акту вспоминания, а объектом неподвластной ей силы. Поскольку память о поцелуе в основном физическая, то и забывание (или, скорее, подавление) воспоминания достигается через телесную реакцию героини – забытье и последующую болезнь.

Здесь Герцен создает собственный своеобразный механизм, который помогает ему решить проблему дуалистического раскола между разумом и телом, духом и материей. Физический опыт прелюбодейственного поцелуя входит в «организм» героини и вызывает физическую болезнь, которая есть не что иное, как внешнее проявление ее чувства вины и смятения[210]. Хотя в литературе существует давняя традиция представлять физическое состояние как результат и выражение морального и эмоционального потрясения, Герцен прилагает особенные усилия, чтобы показать промежуточную физиологическую стадию этого процесса, описать реальный механизм, с помощью которого эмоциональный опыт преобразуется в материальность тела. Другой пример такого механизма мы находим в начале романа, в описании Герценом последствий психологической травмы, пережитой матерью Бельтова, Софьей:

Есть нежные и тонкие организации, которые именно от нежности не перерываются горем, уступают ему по видимому, но искажаются, но принимают в себя глубоко, ужасно глубоко испытанное и в продолжение всей жизни не могут отделаться от его влияния; выстраданный опыт остается какой-то злотворной материей, живет в крови, в самой жизни, и то скроется, то вдруг обнаруживается с страшной силой и разлагает тело [там же: 86].