Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Таким образом, одна из первых характеристик Юлии в романе – это диагноз: несколько уничижительный эпитет «слабонервная», выбранный Адуевым-старшим, указывает на патологическое состояние гораздо яснее, чем более нейтральные термины «нервная» или «нервическая». Этот эпитет, что интересно, следует сразу же за описанием Юлии как «чувствительной» – и такой переход имеет стратегическое значение. Предромантическая и романтическая традиции действительно могли частично эстетизировать нервы, но резкий переход Адуева-дяди от культурно отягощенной лексики чувствительности к физиологическому дискурсу нервных расстройств переводит идею романтического мироощущения в область медицины и патологии. Таким образом, этот ироничный «перевод» служит еще одним инструментом, который помогает дяде в очередной раз попробовать ослабить и подорвать романтический дискурс и ценности.

Рассказчик впоследствии уточняет характеристику Юлии, давая более взвешенное описание героини, но и он подтверждает ее нервную организацию и, более того, относит ее к типу «нервных женщин». Представительницы этого типа обладают определенным набором черт характера, а также собственной физиогномией:

…она была робка, мечтательна, чувствительна, как бóльшая часть нервных женщин. Черты лица нежные, тонкие, взгляд кроткий и всегда задумчивый, частию грустный – без причины или, если хотите, по причине нерв [там же: 354].

В этом описании, как и в последующей более подробной зарисовке, посвященной нраву и личности Юлии, Гончаров отдает дань культурной традиции меланхолии, которую он несколько модернизирует, вводя язык нервов и раздражительности. И действительно, пессимистическое мировоззрение Тафаевой, ее склонность к одиноким прогулкам по темным аллеям, частые мысли о смерти и почти карикатурное избегание веселья и смеха – все это типичные качества меланхоличного героя[236]. Однако «в другое время», по словам рассказчика, героиня ведет и чувствует себя несколько иначе, и это альтернативное эмоциональное состояние предполагает другую медико-культурную парадигму, которую не так просто определить. Симптомы этого «другого» состояния – перепады настроения, томление и «какая-нибудь обольстительная мечта», с которой она «внутренно боролась», – наводят на мысль об эротических фантазиях и подавленном сексуальном желании и, как я утверждаю ниже, отсылают к традиции истерии[237]. Обе традиции, меланхолия и истерия, что немаловажно, подчеркивают загадочный характер ее состояния (вспомните грусть Юлии «без причины»): определение меланхолии как беспричинной печали и страха, сформулированное Робертом Бертоном [Бертон 2005: 618], из раза в раз повторяется в рассуждениях о меланхолии, а истерия, часто «sans cause connue»[238], нередко заводит исследователей этого состояния в эпистемологический тупик[239].

В описании личности Юлии преобладает мотив ее необъяснимости. В самом первом косвенном появлении героини в романе – в описании Адуева-старшего и рассказчика – ее характер представлен как потенциальная проблема или загадка, которую нужно решить, «угадать» или объяснить. «Петр Иваныч угадал», – комментирует рассказчик характеристику Юлии, данную Адуевым-дядей; позже Юлия замечает, что Александр ее «угадал», и добавляет: «Из мужчин никто, даже муж, не могли понять хорошенько моего характера» [Гончаров 1997, 1: 354]. Но в то же самое время рассказчик рассеивает этот ореол таинственности и сводит загадку характера нервной женщины к простому неврологическому объяснению.

Всё нервы! А послушать этих дам, так чего они не скажут! слова: судьба, симпатия, безотчетное влечение, неведомая грусть, смутные желания – так и толкают одно другое, а кончится все-таки вздохом, словом «нервы» и флакончиком со спиртом [там же].