Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Хотя Гончаров и использует клише о врожденной женской хрупкости, подробный рассказ о воспитании Юлии наводит на мысль, что ее повышенная чувствительность и неспособность принимать реальность стали в значительной степени результатом полученного ею образования. Важно отметить, что рассказчик называет целью ее образования опять-таки стремление к поиску причин – «открыть ему [ее юному уму] всех вещей действа и причины» [там же]. Но педагоги Юлии (француз, немец и русский), а также ее кузен, снабжавшие ее книгами, оказались не в состоянии справиться с этой задачей: они либо совсем не затронули эмоции и интеллектуальное любопытство героини (как в случае со скучным немцем), либо сумели пробудить только воображение и вместе с ним чувственность. Это привело к опасному дисбалансу между «интеллектом» и «сердцем», разумом и эмоциями – дисбалансу, напоминающему нам о гидравлической модели, хотя и не к такому явному, как в случае с Александром. Гораздо важнее то, что это несоответствие между рациональной и эмоциональной сферами в психике Юлии отражает в интернализованной форме «внешний» конфликт всего романа, в котором сталкиваются слишком рациональный Адуев-старший и его чересчур чувствительный и эмоциональный племянник.

В медицине и трудах по нравственности XIX века было принято считать, что романы губительны для женского целомудрия и психического здоровья. Гончаров затрагивает другой аспект этой проблемы: он предполагает, что чтение может быть опасным только в том случае, если интеллект остается в ходе этого процесса в стороне; более того, в протофеминистическом духе он однозначно возлагает вину за одностороннее развитие женщин на мужчин. Во фрагментах, посвященных воспитанию молодой девушки, автор мастерски исследует тему соблазнения через образование как в прямом, так и в переносном смысле. Особенно это касается французского наставника, который знакомит Юлию с классической мифологией, представленной в виде романтической истории, без какого-либо глубокого смысла, в результате чего героиня воспринимает «всё это так, как оно написано, и не подозревая никакого другого значения в этих сказках» [там же: 362]. Более того, француз отмахивается от любых проявлений интеллектуального любопытства своей ученицы: когда Юлия спрашивает о религии древних, он игнорирует ее вопрос и говорит, что это все «глупости» («des bêtises»). Вместо этого он предлагает ей подумать о литературе как о модели для собственной жизни, когда кокетливо спрашивает, «потрепав ее по руке», что бы она сделала на месте Венеры (имея в виду амурную историю Венеры, Марса и Вулкана, которую она прочла для урока). «Она ничего не отвечала, но в первый раз в жизни покраснела по неизвестной ей причине» [там же: 363]. Излишнее поощрение романтического воображения Юлии и подавление ее интеллектуального любопытства совпадают с этим моментом подсознательного («по неизвестной ей причине») осознания себя как сексуального объекта. Неудивительно, что следующим шагом учителя становится знакомство ученицы с французской «новой» школой – Жюлем Жаненом, Оноре де Бальзаком и Эженом Сю – авторами, произведения которых в то время считали особенно опасными для нравственности молодых женщин [Matlock 1994: 215]. Соблазнение ученицы с помощью литературы становится вполне буквальным в сцене попытки француза соблазнить героиню физически.

Не лучше обстоят дела и у русского наставника. Иван Иванович учит Юлию скучным правилам русской грамматики, а также устаревшей русской литературе XVIII века и представляет ей всемирную историю как романтическое приключение (она узнала, например, что Александр Македонский вел много войн и был «прехрабрым» и «прехорошеньким»). С современной русской романтической литературой, в частности с «Евгением Онегиным» и «Кавказским пленником» Пушкина, ее знакомит кузен (что существенно, еще один мужчина-«педагог»), но и он «не умел растолковать ей значения и достоинства этого произведения» [Гончаров 1997–, 1: 365]. Эти книги вновь пробуждают лишь воображение Юлии, а не ее интеллект; неудивительно, что она выбирает в качестве образца для себя пушкинскую Татьяну. Учитывая зависимость Татьяны от чтения и ее склонность строить свою реальность по литературным моделям, увлечение Юлии пушкинской героиней подчеркивает ее «вторичную» (или даже третичную) природу по отношению к реальности. По сути, она повторяет судьбу своей любимой героини. Как и Татьяна, Юлия появляется в свете девицей на выданье с «интересной бледностью» и там привлекает внимание почтенного чиновника гораздо старше ее, за которого в итоге она выходит замуж. Как и все остальные мужчины в жизни Юлии, Тафаев, «обыкновенный муж», а не герой ее фантазий, подводит ее: в разговоре с Александром она утверждает, что «из мужчин никто, даже муж, не могли понять хорошенько [ее] характера».