Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Таким образом, Гончаров предполагает, что один из ключей к разгадке тайны «нервной» женщины лежит в ее образовании. Биография Тафаевой так же репрезентативна для подобного типа женщин, как и ее поведение: описание Гончаровым «классического триумвирата» ее педагогов, которые представлены не просто как отдельные учителя, а как «три нации», а также комическая стереотипность их имен – француз Пуле, немец Шмидт и русский Иван Иванович – усиливают эффект обобщения. И все же, как мы видели ранее, предрасположенность женщины к нервной болезни нельзя объяснить одним лишь социальным аспектом: важную роль играет и ее врожденная телесная хрупкость. То есть женщина, которая в будущем станет «нервной», вдвойне обречена самой своей женственностью – особой физической конституцией, а также социальной и интеллектуальной зависимостью от образования, регламентируемого, контролируемого и предоставляемого ей мужчинами.

Это сочетание физических и социальных (в том числе гендерных) факторов выводит нас за рамки неврологии, которая предполагает чисто органическое расстройство, и указывает на традицию истерии – древнего диагноза, который пользовался особой популярностью в XIX веке[240]. Изначально считавшаяся расстройством матки (эта трактовка регулярно актуализировалась на протяжении всей истории заболевания), а затем – мозга и нервной системы, истерия, согласно распространенному мнению, была прежде всего «женским недугом», к которому женщины были биологически предрасположены[241]. Как утверждал Жан-Луи Браше в своем «Трактате об истерии», опубликованном в 1847 году – том же году, что и роман Гончарова, – «Страсти разного рода мучают мужчин не меньше [чем женщин], но тем не менее они редко вызывают у них истерию. В этом еще одна огромная разница между двумя полами» [Brachet 1847: 234].

Героиня Гончарова точно соответствует описаниям женщин с истерической предрасположенностью, популярным в тот период: в числе обстоятельств, обусловливающих развитие у пациенток истерии, обычно перечислялись «нервная конституция», «женский пол», молодость и «меланхоличный характер»[242]. Некоторые авторы, занимавшиеся проблемой истерии, связывали это состояние именно со «слабыми нервами» – как мы помним, определяющей характеристикой личности и физиологии Юлии, отмеченной Адуевым-дядей и подтвержденной рассказчиком[243]. Статус Юлии как вдовы также мог бы выделить ее особую склонность к этому расстройству: истерия часто ассоциировалась с половым воздержанием, поэтому вдовы и девственницы составляли группу повышенного риска [Brachet 1847: 284]. Более того, некоторые медицинские авторы XIX века подчеркивали роль образования как решающего фактора предрасположенности к истерии. Эпиграф к «Трактату об истерии» Браше гласил: «Значительная часть женщин подвержена истерии в гораздо большей степени вследствие результатов пороков воспитания, чем вследствие пороков конституции»[244]. Считалось, что чтение и воображение играют решающую роль в формировании женской истерии. «Горе той девице, которая поглощает романы до того, как познает мир! – восклицал Браше. – Ее пылкое воображение обманет и собьет ее с пути, и она создаст для себя мир, который принесет много разочарований» [там же: 505]. Описание Браше по своей модели и языку точно соответствует процессу, изображенному рассказчиком Гончарова, – процессу, с помощью которого «нервные» и чувствительные женщины, такие как Юлия, строят «мир, подобный миру фатаморганы» и теряют связь с реальностью[245].

Среди непосредственных «возбуждающих причин» истерических приступов важное место занимают страсти вообще и безответная любовь в частности[246]. Именно поэтому, когда очередной мужчина в жизни Юлии – и единственный, кого она любила, – обманывает ее ожидания, истерия наконец прорывается, выражаясь в соматических симптомах. Как и все предыдущие мужчины в ее жизни, Александр обрекает Юлию на жизнь по зову сердца (и тела, как мы можем предположить), но в конце концов этот дисбаланс ему наскучивает. Когда его поведение не оставляет сомнений в том, что чувства к ней угасли, Юлия реагирует «истерическим припадком» с характерными конвульсиями[247]. Этот эпизод Мэтлок называет основополагающей «фантазматической сценой» дискурса истерии: «ужасающая сцена телесных судорог, вызванных бесконтрольной одержимостью ощущениями и желаниями» [Matlock 1994: 8]. Что примечательно, это одно из последних появлений Юлии в романе. Оправившись от припадка (за которым последует тяжелая болезнь), она спрашивает, уехал ли Александр, получает подтверждение, а затем навсегда исчезает из повествования. Читатель узнает, что Адуев-старший навещал ее, но больше никогда не видит героиню. Истерическое тело Юлии, таким образом, остается ее последним физическим присутствием в романе.