Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Психологическая болезнь (или «нездоровье») Лизаветы, по сути, вдвойне отрицательна: не только из-за отсутствия определенных симптомов, но и из-за этиологии, которую врач, что примечательно, определяет в терминах недостатка («подавленные желания», «нужда» и «недостаток»). Первоначальное предположение доктора о физиологической причине расстройства Лизаветы (бездетность), хотя в итоге и было отвергнуто, также связывало болезнь с неким недостатком. В то же время заключение врача, упоминающее подавление, наводит на мысль о гидравлической модели эмоций, которую, как мы знаем, Петр Адуев отстаивал в своих дискуссиях с Александром и по-настоящему реализовал в своем браке. Однако Адуев, как обычно сопротивляющийся психологическому объяснению, делает вид, что понимает «диагноз» в экономических терминах: «Нужда, желания! – перебил Петр Иваныч, – все ее желания предупреждаются; я знаю ее вкус, привычки. А нужда… гм! Вы видите наш дом, знаете, как мы живем?..» [там же]. Это заявление выдает его стратегию контроля за желаниями жены и в конечном счете их устранения: действительно, если недостаток – основа желания, то усилия Адуева по постоянному удовлетворению потребностей женщины делают само ее желание бессмысленным. Характерно, что, когда Петр Иваныч с запозданием начинает интересоваться желаниями или предпочтениями жены, она заявляет, что у нее их нет; когда он продолжает настаивать, Лизавета высказывает лишь «отрицательное» желание, прося мужа отменить регулярные пятничные ужины, которые ее утомляют.

Хотя ни Адуев-старший, ни доктор, ни рассказчик не уточняют, какие именно желания и эмоции Лизавете приходилось подавлять с таким разрушительным для здоровья результатом, ее состояние явно представляет собой особую разновидность любовной болезни. Один из симптомов – резкое изменение внешности, свидетельствующее как о десексуализации, так и о недостатке: «блеск взоров» уступил место «матовому взгляду», некогда «пышные плечи» стали «плоскими», а «стройный бюст» – «гладким», так что теперь «блуза свободно и ровно стелется» по ним [там же: 455–456]. И в самом деле, Петр Адуев последовательно исключал из своей модели идеального брака страстную любовь, и именно она, по его мнению, могла бы теперь вылечить его жену:

Ему что-то говорило, что если б он мог пасть к ее ногам, с любовью заключить ее в объятия и голосом страсти сказать ей, что жил только для нее, что цель всех трудов, суеты, карьеры, стяжания – была она <…> Он понимал, что такие слова были бы действием гальванизма на труп, что она вдруг процвела бы здоровьем, счастьем и на воды не понадобилось бы ехать.

Однако такое средство оказывается недоступно: «…порывшись в душе своей, Петр Иваныч не нашел там и следа страсти» [там же: 460] и посчитал невозможным предложить жене «лекарство», как он сам это называл, притворной романтической любви.

Но болезнь Лизаветы – это не традиционное «угасание» отвергнутой возлюбленной: она сама больше не способна любить. На полувопрос, полуутверждение мужа: «…а ведь ты любишь же меня…» – Лизавета отвечает: «Да, я очень… привыкла к тебе» [там же: 466]. Ее своеобразная форма любовной тоски возникает не столько из-за отсутствия взаимности со стороны любимого, сколько из-за внутренней эмоциональной пустоты (нашедшей свое отражение на физическом уровне в виде бесплодия) – недостатка страсти, вызванного холодным и расчетливым подходом мужа. Примечательно, что, когда Петр Иваныч выражает беспокойство по поводу здоровья Лизаветы, та отвечает, казалось бы, положительным утверждением, которое, однако, быстро превращается в отрицательное: «Я здорова, я ничего не чувствую» [там же: 457]. «Отсутствие чувств», если понимать его в эмоциональном, а не физическом смысле, как раз и стало корнем проблемы и причиной болезни жены Адуева.

Психическое расстройство Лизаветы, таким образом, ставит под сомнение обоснованность гидравлической модели, которую Адуев-старший взял за образец взаимодействия разума и эмоций. Чрезмерное использование «клапана» оказалось слишком эффективным для подавления пара страстей и привело к их полному улетучиванию наряду с серьезным повреждением самого «механизма». Кроме того, эпилог подрывает не только культ меры и рациональности, но и саму идею современности и прогресса, которую воплощает Петр Иваныч: состояние жены заставляет его отказаться от карьеры на самом ее пике и уехать за границу, то есть остановить поступательное движение к успеху в мире не так давно наступившего в России Нового времени[251].

* * *