Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Отрицание Кирсановым физиологического объяснения социального неравенства между полами перекликается с разговором в начале романа, в ходе которого Вера Павловна изобличает понятие женственности как социальной конструкции. В этой сцене она и Лопухов обсуждают свою будущую жизнь после «освобождения из подвала» через фиктивный брак («подвал» – тягостная обстановка родительского дома Веры Павловны и ее угнетенное положение). После полушутливого замечания Лопухова: «В вашей натуре, Вера Павловна, так мало женственности, что, вероятно, вы выскажете совершенно мужские мысли», – Вера Павловна взрывается:

Ах, мой милый, скажи: что это значит эта «женственность»? Я понимаю, что женщина говорит контральтом, мужчина – баритоном, так что ж из этого? Стоит ли толковать из-за того, чтоб мы говорили контральтом? <…> Зачем же все так толкуют нам, чтобы мы оставались женственны? Ведь это глупость, мой милый? [там же: 90]

Таким образом Вера Павловна отвергает физиологическое различие между полами (выраженное в противопоставлении контральто и баритона) как основу гендерных различий[285]. Характерно, что, когда Вера Павловна сбрасывает навязанную ей «женственность» и начинает выражать то, что называет «мужскими мыслями», она тут же предлагает асексуальную картину их будущего брака: «Мы будем друзьями. Только я хочу быть первым твоим другом» [там же]. Этим последним высказыванием она заявляет о своем соперничестве с Кирсановым (нынешним «первым другом» и соседом Лопухова); мужской грамматический род русского существительного «друг» облегчает ее вхождение в гомосоциальный мир двоих друзей. Она даже использует существующие условия совместного проживания Лопухова с Кирсановым как модель для их будущей супружеской жизни. Более того, когда они с Кирсановым встречаются впервые незадолго до свадьбы с Лопуховым, Кирсанов в шутку приветствует ее как романтическую соперницу: «Вера Павловна, за что же вы хотите разлучать наши нежные сердца?» [там же: 101]. Ответ Веры Павловны намеренно размывает значение слова «любить» и тем самым ставит ее отношения с Лопуховым наравне с мужской дружбой: «А сумею ли я любить его, как вы? Ведь вы его очень любите?» [там же]. Такое размытие четких гендерных границ и ролей подчеркивает сугубо социальные корни гендерных различий – убеждение, которое, как мы видели, накладывает свой отпечаток на трактовку Чернышевским топоса любви как болезни[286].

Любовная лихорадка или Atrophia nervorum? Случай Кати Полозовой

Представление Чернышевского о том, что женская предрасположенность к любовным страданиям социально обусловлена, подтверждается примером Кати Полозовой, которая, будучи дочерью миллионера, явно имела все возможности поддаться сильным эмоциям и их разрушительным последствиям.

…когда Кате было 15 лет, он [ее отец] даже согласился с нею, что можно обойтись ей и без англичанки и без француженки. Тут Катя уже и вовсе отдохнула, ей стал полный простор в доме. А простор для нее значил тогда то, чтобы ей не мешали читать и мечтать. <…> Так, читала и мечтала, и не влюблялась, но только стала она вдруг худеть, бледнеть и слегла [там же: 292][287].

Природа болезни Кати озадачивает всех, начиная с ее собственного отца и лечащего врача и кончая консилиумом «тузов» петербургской медицины, которых отчаявшийся Полозов в конце концов пригласил, когда его дочь «была уж на шаг от чахотки» [там же: 297][288]. Ситуация осложняется тем, что у пациентки нет никаких специфических симптомов, кроме общей депрессии и истощения: «…нет никакой болезни в больной, а силы больной быстро падают» [там же: 293]. Этот парадокс («нет никакой болезни в больной») только подчеркивает сложность проблемы с необъяснимым состоянием Кати, которое врачи не могут классифицировать и диагностировать. Однако для поддержания иллюзии профессионального знания и авторитета диагноз необходим, и лечащий врач предлагает «atrophia nervorum, „прекращение питания нервов“» – диагноз, безжалостно высмеянный рассказчиком: «…бывает ли на свете такая болезнь, или нет, мне неизвестно, но если бывает, то уж и я понимаю, что она должна быть неизлечима» [там же].