Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Это стремление предложить научно обоснованный (пусть и бессмысленный по сути) ярлык для загадочного состояния пациентки показывает силу научного дискурса в эпоху позитивизма с его жестко детерминистским взглядом на природные явления. В своем «Введении к изучению опытной медицины» (1865) Клод Бернар, выдающийся французский физиолог и основатель экспериментальной медицины, признает, что:

…диагностика сделалась невозможна, как только дело дошло до болезней, в которых повреждения были недоступны для наших средств исследования и заключались в органических элементах. Тогда, не имея более возможности установить анатомическое соотношение, говорили, что болезнь существенна, т. е. без повреждения; что выходит нелепо, потому что это значит допустить действие без причины [Бернар 2010: 146–147].

Однако, настаивает Бернар, люди поняли, «что для того, чтобы найти объяснение болезней, нужно внести исследование в самые тонкие части организма, где кроется жизнь» [там же: 147]. Отсутствие диагноза в случае Кати Полозовой, таким образом, свидетельствовало бы о глубокой неспособности врачей логически соотнести симптомы и причины, локализовать болезнь и, как следствие, взять ее под контроль. Как снова с насмешкой замечает рассказчик романа, «пока доктор считал болезнь пустою, он довольствовался порицаниями танцев и корсетов, а когда он заметил опасность, то явилось „прекращение питания нервов“, atrophia nervorum» [Чернышевский 1939–1953, 11: 297–298]. Как показывает этот комментарий, серьезная болезнь, с точки зрения врачей, должна иметь органическую причину и подлежать локализации: обратите внимание на переход врача от внешних/социальных, и «несерьезных»/легкомысленных причин с явно женскими коннотациями («танцы и корсеты») к внутренним и физиологическим[289]. Малозначительная болезнь действительно была бы «пустой» без физического основания и, следовательно, без необходимости придумывать ей название. При номиналистическом подходе врачей в больной действительно «нет никакой болезни», пока нет термина, которым можно обозначить ее состояние. В своей зависимости от языкового обозначения как эпистемологического инструмента врачи в романе придерживаются, скорее, диагностической практики ранней клинической (или протоклинической) медицины, когда, по словам Фуко, лингвистический компонент был добавлен к исследующему взгляду, доминировавшему до этого:

…взгляд, обозревающий страдающее тело, достигает истины, которой взыскует, лишь проходя через догматический момент имени <…>. Но это все же не взгляд сам по себе, обладающий возможностью анализа и синтеза, но истина дискурсивного знания, приходящая извне… [Фуко 2010: 83]

Однако название, данное лечащим врачом, создает лишь иллюзию истины. Латинский термин (латынь добавляет дополнительный слой лингвистического посредничества) скрывает истинную пустоту – отсутствие профессиональных знаний, проявленное в неспособности доктора найти органический очаг болезни.

Неспецифическая симптоматика состояния Кати, как мы уже знаем из традиции любви как болезни, – один из первых признаков психологической версии этого недуга: вспомните отсутствие «внутренней боли» у Гелиодора и стандартный «упадок сил», от которого страдает жена Адуева-старшего. Но для того чтобы понять, что болезнь Кати вызвана тайной любовью к Соловцову, ее поклоннику, которого отец категорически не одобряет и за которого никогда не позволит выйти замуж, потребуются усилия другого специалиста. Этим специалистом оказывается Кирсанов, молодая восходящая звезда физиологии, который учился на Западе и даже получил похвалу от великого Клода Бернара.