Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Блестящий трактат Г. Федотова «Тяжба о России» – самая глубокая и адекватная реакция на письма Е. Герцык; практически все его положения и ныне звучат актуально[1074]. Вот его основные положения. Облик России окутан мраком (только ли для эмигранта Федотова и для одних лишь 1930-х годов?), сведения о ней противоречивы. Налицо по меньшей мере два образа страны. Первый представляет собой картину всеобщей озлобленности и предательства, торжества лжи, тления, имморализма; «подражание Иуде» служит при этом основой воспитания нового человека. Второй образ свидетельствует о кипучей жизни, народном творчестве, атмосфере здоровья и пр. – его мы и находим в письмах Е. Герцык «Оттуда». Как примирить эти два образа, «концлагерь» ли современная Россия или «вуз»? Федотов не пытается разрешить им же самим заостренного противоречия, но переводит проблему в христианское измерение. Имея в виду оптимистическую ориентацию Евгении Герцык на советскую молодежь, он указывает на то, что этого современного юношу нимало не смущает кровь бесчисленных жертв режима: «С точки зрения вечной христианской и старой русской морали, у него почти нет того, что называется совестью» (с. 369). «Культура подлости» – вот что на самом деле насаждается в стране. И от «толстокожих оптимистов» – чекистов и мещан-рабов – Федотов отводит взгляд вглубь ночи, окутывающей Россию: «Последняя надежда России» – это категория «молчащих», жертв советчины, – тех, которых, по слову Писания, «весь мир недостоин». – Как видно, Г. Федотов здесь солидарен с Г. Адамовичем. Их упования оказались пророческими. Начиная с 1970-х гг. один за другим до людских ушей во всем мире стали доходить голоса узников советских концлагерей – от Б. Ширяева до А. Солженицына и А. Ванеева, – и мир содрогнулся. А на рубеже тысячелетий была явлена многоликая икона святой Руси, взошедшей на свою Голгофу. Эту «икону», быть может, именно благодаря дистанции, в 1936 г. из Парижа уже видел внутренним взором христианский мыслитель Г. Федотов. Он представил точную картину того, что совершалось на родине, а для Евгении Герцык было заслонено бутафорскими декорациями побед. «Христианство в России стало той героической верой, какой оно было в Римской империи <…>, – и здесь смысловой центр федотовского трактата, разрешение “тяжбы о России”. – Там, где горят эти потаенные огни, там смягчается злоба, расплавляется скука, по-новому освещается созидательная работа» (с. 374). В исторической перспективе победа оказалась за Федотовым, сделавшим, подобно Паскалю, «ставку на веру». «Дневной» же путь России в XX в., о котором свидетельствует в своих письмах 1930-х гг. Е. Герцык, увы, оказался тупиковым.

Трудно что-либо добавить к этим заинтересованным, эмоциональным откликам на письма «Оттуда», – да в этом и нет нужды. Также мы не станем допытываться о последних причинах избрания Евгенией ее просоветской позиции. Хотелось ли ей идти в ногу с молодежью? – Вполне возможно: не забудем, что на попечении Евгении Казимировны оказались двое сыновей Аделаиды, а также Вероника – дочка брата, Владимира Казимировича. Или уже просто не было сил твердить «аминь, аминь, рассыпься!» «скоморохам в кожанках», как твердилось в страшные 1920-е? Или же внутри после всех попыток «примирить Христа с Дионисом» воцарилась пустота и не было святынь, которые имело бы смысл защищать от безбожной власти?.. Отчасти все это так, но наверняка и как-то иначе, – ведь личностная свобода – это невербализуемая тайна.

На наш взгляд, единственное, о чем мы вправе заключать на основании текстов писем Е. Герцык, так это о той философии, следуя которой женщина-мыслитель оправдывала свою современность. Сразу же подчеркнем, что от насаждаемой сверху марксистской идеологии Евгения Казимировна была далека. Сочинений Маркса и Ленина, скорее всего, она никогда не читала, равно как не имела никакого вкуса к тогдашней внутрипартийной борьбе. Диамат, эта «официальная философия СССР», в ее понимании «развивается в очень гибкую, многовмещающую систему» (с. 304, письмо от 26 июля 1933 г.). И, быть может, свое собственное воззрение, куда «диалектически» вошли все ее прежние философские увлечения, она тоже относила к «диамату» (с. 316, письмо от 23 января 1936 г.). Будучи лучше нее осведомлены об этом предмете, мы позволим себе здесь не согласиться с нашей героиней. Философский фундамент «Писем старого друга», – а он, несомненно, присутствует в них, – это разновидность философии жизни, представляющей собой вольное распространение Евгенией Герцык учения Анри Бергсона о «творческой эволюции» на советскую ситуацию 1930-х гг. Таков наш тезис, который предстоит ниже обосновать. Не нравственный суд над человеком, но исследование текстов может быть здесь нашей исключительной целью.