Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Итак, в 1903 г. Евгения переживает душевный разлад; ей кажется, что непонятные роковые силы «не впускают» ее в «храм жизни»: «Я живу только своим пониманием других, не собой. Я живу об Аде, Соне. Как я безумно завидую ей – ходит и творит жизнь» (запись от 25 апреля, с. 189–190). Адя – Аделаида Герцык – тогда тоже была погружена в первую – главную в ее биографии и трагическую любовь: Александр Михайлович Бобрищев-Пушкин, человек блестящий, которому, однако, приходилось прощать его легкомыслие, вскоре (в конце лета того же года) станет жертвой врачебной ошибки. Страдание Аделаиды сделается для нее своеобразным «посвящением» – произойдет «рождение поэта»[108], – однако здоровье ее навсегда пошатнется… А Соня Герье «творит» – весьма успешно, на взгляд Евгении – любовные отношения с венгерским дирижером А. Никишем. Дружба Евгении с Соней (описанная, в художественном переосмыслении, в очерке «Violet» «Моего Рима»), почти рискованное страстное любование подругой, была сюжетом, в котором сфокусировались многие тенденции Серебряного века. «В моей недоброй, отчужденной молодости первым восторгом была Вайолет»[109] – изысканная красавица, при этом ученая и социалистка, космополитка по своему душевному строю, ставшая оперной певицей в Соединенных Штатах, а позднее вступившая в некое мистическое братство апокалипсического толка. Реальная С. Герье сделается видной теософкой и много лет проведет в Италии, живя в теософской общине; Евгения навестит ее в Генуе, но теософией не увлечется и много сил отдаст идейным спорам с подругой. Учась на курсах, Евгения и Софья увлекались языческой красотой, под влиянием Ницше искали у себя в душе «жестокие» струнки и чувствовали себя валькириями: «Мы любили все жестокое: судьбы Иова, Эдипа, прекраснейшей четы – Зигфрида и Брунгильды, – этого хотела разрывавшая нас полнота. Пусть все горит: Валгалла! Валгалла!»[110] Крымской амазонке несложно было обернуться воинственным женственным ангелом: всё это обличья Царь-Девицы – мифологического прототипа личности Евгении Герцык; Царь-Девица же – это сказочно-языческая ипостась Софии Премудрости Божией… И конечно же, юношеские страсти и языческие увлечения Евгении и Софьи освящались их искренней любовью к мудрости. Соня создавала какие-то головоломные «метафизические синтезы» музыки и своей души, излагала их по-французски и, безумно волнуясь, делилась новоявленными «догматами» с Евгенией. А эта последняя, философ от природы, с умилением слушала экзальтированные речи подруги и фальшиво, понимая, что внимает бреду, резонировала им в тон, одновременно пытаясь осознать, зачем она лжет… Не то чтобы одна Евгения любила, Соня же только позволяла себя любить, – любовь была обоюдной. Но в их двоице Соне в видимости принадлежало первенство: она была решительнее, инициативнее, самостоятельнее. Действительно, у нее была своя жизнь, Евгения же лишь осторожно приспосабливалась к чужому бытию – в качестве конфидента, наперсницы, словно своего личного существования у нее не было.

Так или иначе, 1903 год в жизни Евгении был полон мрака. Даже помимо реальных бед, он прошел под знаком душевного томления и метаний: хотелось глубины, подлинности, а вместо того захлестывали беспричинные страхи, пустые фантазии, угнетали борьба с тайной завистью и ревностью, боль самолюбия… Но вот летняя дневниковая запись: «надо знать свое и из этого – своего опыта творить» (с. 192). Во мраке блеснул свет, неведомо откуда пришла помощь. 15 марта 1904 г. Евгения заносит в дневник: «Живу упоенно-творчески» (с. 193). Идет дипломный год, он протекает под знаком Канта. Точнее сказать, выпускное сочинение о Канте становится для Евгении поводом к философской саморефлексии – к попыткам осознать, в чем же заключен ее собственный философский взгляд на мир и какова же философская истина.