Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

А что же «жизнь»? Остыла ли жизненная жажда под действием философской спекуляции? Скорее, теперь «жизнь» превратилась для Евгении в предмет философского оправдания. Ведь что такое философия «абсолютности явления», «благости времени», творчества и реальности человеческого «я», – что такое «детская философия» курсистки, как не разновидность философии жизни? Задача философии, пишет Е. Герцык в плане I главы диссертации, это «обострение проблем, проблематизирование жизни» (с. 198). Идя от собственного небольшого опыта – робкого женского опыта, а вместе с тем опыта не по-женски сильного ума, – она конципирует жизнь как проблему и будет решать ее до конца своих дней. Ее письма 1930-х гг. к Вере Гриневич в Париж из СССР станут кульминацией ее «философии жизни». Эти письма – настоящий апофеоз советской жизни, которую Евгения считает «Жизнью с большой буквы»[111]. На самом деле существование Евгении протекало где-то на обочине советской действительности, но не это важно. Существенно то, что Евгения в советские годы игнорировала марксизм и хранила верность своей «детской философии». Изначально обозначив ее как «проблематизирование жизни», женщина-мыслитель оставила за собой большую свободу для дальнейших обобщений. В 1930-е гг. она приняла за «жизнь» ее официально-газетный – поверхностный и при этом во многом лживый облик. Но… «Страну детей ваших должны вы любить»: так говорил Заратустра [112], и Е. Герцык на свой лад следовала усвоенному в ранней юности ницшевскому императиву.

Вернемся, однако, к диссертации Евгении 1904 г.: тема работы, подчеркнем вновь, была не моральной, а теоретико-познавательной. Евгении уж никак не мог импонировать «идеализм» Новгородцева, ориентированный на идеал абсолютного добра. Курсистка-ницшеанка бравировала своим равнодушием к добру и злу и даже показывала руководителю кукиш в кармане: «А уж зло – совсем Божье, по линии святого!» (июльская запись 1904 г., с. 196). Между тем, напитавшись кантианским мироощущением, она пыталась осмыслить с позиции кантовской философии свои собственные летние, каникулярные впечатления. Живя у моря, на столь любимой всеми Герцыками древней сурожской земле, Евгения тем не менее видела вокруг себя отражения собственной души: «Мы, слишком много думая, вернулись к стихии и природе – создали природу» (без даты, с. 195; курсив мой. – Н. Б.). Свое чувство слиянности с природой она стремилась объяснить ключевым положением кантовской гносеологии: «Высшее законодательство природы должно находиться в нас самих»[113], – то, что именуется природой, есть по сути создание человека. – У Канта Евгения ценила превыше всего установку на человеческое творчество, – здесь Кант был пионером в истории европейской философии. Ведь «коперниковский переворот», произведенный Кантом, заключался в перенесении бытийственного центра тяжести с объективного мира (а прежде всего с Бога, понимаемого как объект) на субъекта. С Канта началось возвышение самостоятельной человеческой личности, дошедшее до понятия сверхчеловека у Ницше; к Канту восходят в конечном счете все великие и скромные философские учения XIX–XX вв. и, разумеется, особо значимые для Е. Герцык воззрения Шопенгауэра, Бергсона, а также Шестова, Бердяева, русских символистов.