Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Между тем именно данные рассуждения приобщили Евгению Герцык к сфере новейшей европейской мысли. Неожиданно, словно позабыв о Канте, диссертантка привлекает в свой дискурс понятие сна. «Сон» становится в нем категорией, выступая аналогом «явления», – этот факт несложно понять. Ведь ницшевские «аполлинийские сны» («Рождение трагедии из духа музыки»), как известно, суть переосмысленные «представления» Шопенгауэра (которым уподобляет сновидения и Э. фон Гартман, упомянутый Евгенией в диссертации). Но «представления» у Шопенгауэра – это действительно «явления» (тогда как коррелятивная им категория «воли» – не что иное, как шопенгауэровская версия «вещи в себе» Канта). Сны, рассуждает Евгения, как и явления, у каждого свои; «миров» этих столько, сколько людей. Однако может случиться так, что «слепые сны бредут, сплетаются – и не сталкиваются, а совпадают»; это совпадение сновидений у разных субъектов Евгения и называет «чудом». Именно по причине этих совпадений взаимопонимание между людьми все же возможно (с. 202). – Очевидно, что Евгения апеллирует здесь к некоему «коллективному бессознательному», в котором встречаются – и совпадают в своем опыте гносеологические субъекты. Такого понятия в 1904 г. еще не существовало: К. Г. Юнг введет его в психологию гораздо позднее. Однако в 1901 г. в свет уже вышла книга учителя Юнга 3. Фрейда «Символика сновидений». Основатель психоанализа полагал, что символы, каковыми он считал сновидения, обладают устойчивым характером: у разных людей сходная причина вызывает один и тот же сновидческий образ. В соответствии с фрейдовской теорией сновидений получается, что индивиды могут «встретиться» в общем для всех сновидении, обусловленном единой причиной, – например, если все они находятся в одном помещении, где испытывают одни и те же внешние воздействия. Именно этот пример приведен в диссертации Е. Герцык. «Нас в комнате пять. Мы молчим – пять немых, бегущих в бесконечную даль прошлого, в темень будущего нитей. <…> Мы читаем стихи – они звучат на фоне таких различных жизней, что каждое маленькое слово живет в этот миг пятигранной жизнью. <…> А как тихо в комнате, какой порядок, как спокойно все. Так невидимо и неслышно сплетаются сны» (с. 202). Фактически диссертантка постулирует некое мистическое родство душ – возможность единства личностей на бессознательном плане. Не возвращается ли она окольным путем к «трансцендентальному субъекту», понимая уже под ним не единую для всех индивидов систему рассудочных категорий (как Кант), а устойчивую символику бессознательного?.. Так или иначе, вводя в свою «детскую философию» понятие «сна», Е. Герцык отрывается от гносеологической рассудочности и сближается то ли с мистикой сновидений, вызванной к жизни Ницше, то ли с зарождающейся глубинной психологией XX в. Категориями сна и сновидения в русской философии также пользовались символисты (особенно активно Иванов и Волошин), встречаются они и у Флоренского (в «Иконостасе»).

Итак, проблема «реального мира у Канта» Евгенией Герцык была решена в ее выпускном сочинении следующим образом: действительной реальностью (в определенном смысле даже абсолютной) обладает мир феноменов – сфера субъективного опыта, причем под «субъектом» познания автор понимает индивида. Возможность же познавательного согласия между людьми она объясняет наличием «дионисийского» единства между ними – некоего созвучия их бессознательной жизни[123]. Феномен, явление, общее для всех гносеологических субъектов, тем самым приравнивается к до-сознательному – «сновидческому» образу. Ясно, что когда диссертантка берет на вооружение категорию сна, она отходит от кантианского дискурса и вступает в область символического мышления. Это и естественно: логика «философской идеи» Е. Герцык мало-помалу от Канта уводила ее к Шопенгауэру и Ницше – предтечам символизма. Однако в черновиках диссертации слово «символ» пока отсутствует. Оно появляется только в дневниковой записи от 27 августа 1904 г., с неоспоримостью подтверждая наличие в «философии абсолютности явления» характерного вектора «от критицизма к символизму».