Феодора. Циркачка на троне

Пока Юстиниан бесновался от бесполезного гнева, Феодора прекрасно понимала Юфимию. Её свадьбу придётся отложить. В душе она была рада этому, так как могла остаться подольше в Доме Гормиста, который стал для неё родным. Каждая трещинка в стене, окружающей сад, была ей знакома, даже высокие олеандры вокруг пруда среди скал, посаженные слугами, стали ей родными. Она не хотела любоваться на искусственный пруд из уродливого римского камня или сверкающих изразцов.

Ни одна женщина ещё не жила в комнате Феодоры, с тех пор как Юстиниан занял дом. Он сам постоянно говорил ей об этом, но так поступил бы на его месте любой мужчина. Слуги поддерживали его, и Феодора верила им, поскольку в доме не было следов присутствия другой женщины — забытого гребня или письма. Возможно, из-за беззаветной любви к Юстиниану Феодора чувствовала себя в безопасности в его доме. Любимая и любящая, Феодора расцвела, чему способствовал постоянный бережный уход за своим телом и волосами. Впервые услышав, как посетитель назвал их дом «домом Феодоры», она засмеялась от радости.

Когда на ипподроме проходили игры и рёв толпы доносился в дом через тонкие занавески, она больше не замирала от ужаса, слыша крики: «Ника, Ника! Победа, победа!» Это всего лишь восторженные вопли толпы на скамьях, которая болела за любимых возниц.

Феодора убедила себя, что победила ипподром, когда сбежала оттуда. В её доме он уже не мог причинить ей вреда. В то же время она избегала думать о том дне, когда ей придётся войти в Священный дворец. Она не верила в удачу, зная, что за счастье нужно платить. И более того, интуиция подсказывала ей, что слишком опасно противостоять богам, невидимым и оттого ещё более ужасным. Этот страх она унаследовала от своих далёких предков на Востоке, которые преодолели голод, чуму и землетрясения. Даже римляне, одерживавшие победу за победой над армиями других народов, так и не смогли победить неумолимых богов своими укреплёнными стенами, акведуками, наполненными водой, и свинцом. Хотя Феодора надеялась, что молитвы такого святого человека, как Тимофей Александрийский, одолеют силы тьмы, она не была до конца уверена в этом. Куртизанка еле удерживала смех, представляя в Священном дворце сурового и прямого Тимофея. Поэтому она не объясняла слугам, почему приказывает им приносить камни для пруда с полей или почему тайно бросала кусочки мяса на горящую жаровню перед едой.

   — Обещай мне, — упрашивала она Юстиниана, — что я смогу приходить в этот дом и в этот сад, что бы ни случилось.

Когда Юстиниан усмехался и начинал перечислять все бесчисленные владения своего дяди и свои собственные имения и купеческую торговлю, она прерывала его, говоря, что ей ничего не нужно, кроме этого дома. На следующий день он, как бы между прочим, подарил ей подписанный вексель на дом, который она тщательно заперла в сундуке, доверяя куску пергамента не меньше, чем тому факту, что, лишившись императорских покоев в Священном дворце, теперь всегда сможет вернуться в свой маленький дом.

Только об одной своей мечте не сказала она Юстиниану: отправить гонцов на поиски её шестилетней дочери, оставшейся в Александрии. Ребёнок превратился в воспоминание, связанное с грязными улицами города. Лишённая своего ребёнка, она надеялась родить другого. Феодора знала, что простодушный Юстиниан полюбит младенца. А знатные патрицианки из Августеона слишком часто делали аборты, чтобы насмехаться над матерью с детьми.

Бывшая актриса ипподрома неустанно пыталась оградить себя от сплетен. Ей нравилось постоянно жить в своём доме, но так и было принято в Константинополе. Когда Юстиниан отсутствовал, она не разу не позволила, чтобы другой мужчина увидел её или услышал её голос. Отправляясь в лавку, торгующую шёлком, на армянский базар или в собор Святой Софии, она закрывала лицо вуалью и шла в сопровождении добродушного мажордома и дюжих вооружённых всадников, потому что Юстиниан обожал, когда она появлялась среди народа «при полном параде». Ему нравилось слышать, как люди говорили: «Вон идёт Феодора».

Однако сама Феодора осознавала, что её имя может оказаться запятнанным, если на улице она будет разговаривать с другими мужчинами. Нельзя сказать, что она боялась встретиться лицом к лицу с одним из тех, кто когда-то овладевал ею на лодках или на закрытых пирах. Всегда существовала опасность, что какой-нибудь мужчина её возраста может пробудить в Феодоре страсть. Она удивилась, когда Юстиниан, не беспокоившийся о подобных вещах, заметил, что в Древнем Риме замужние женщины ходили по улицам, не закрывая лиц, и беседовали с каждым, кто обращался к ним.

   — Разве такое поведение не считалось позорным? — спросила Феодора.

   — Нет, — уверил её Юстиниан, — у римских матрон были равные права с мужчинами.

   — А замужние женщины в те времена изменяли своим мужьям?

   — Нет. Они гордились своим целомудрием и никогда бы не позволили себе ничего подобного.

   — Тогда, наверное, им разрешали посещать игры и театры?