Феодора. Циркачка на троне

Если возможно, Юстиниан воздерживался от силовых мер. Но он верил, что его воля должна преобладать над другой волей. Издав новые законы, он конфисковывал имущество нарушителей и тем самым ставил себя выше закона. Юстиниан упорно не покидал стен дворца. Находясь в таком заточении, его усталый ум не всегда мог вычленить лесть и ложь из бесконечных докладов и петиций.

Феодора искала ответа на один вопрос. Неужели супруг так погрузился в свои мысли, что потерял ощущение реальности? Ведь он подписывал так много законов, которые нельзя было воплотить в жизнь. Стал ли он жертвой мании величия? Представлял ли он, что способен формировать сознание и действия всей ойкумены, познаваемого мира? Глядя на Юстиниана в Священном дворце, Феодора часто отвечала утвердительно.

Или он стал аскетом-пустынником — ел так мало, пытаясь изжить из своего разума всё, кроме одного воображения? Это воображение рисовало мир, объединённый его руками, оживлённый одной верой, подчинённый одному закону. Когда Юстиниан без движения сидел в Великой церкви, где над ним поднимался купол, как огромный свод ночного неба, Феодоре казалось, что именно так оно и было. Но очевидно, что, внешне слабый, правитель не собирался менять того, что задумал.

   — Начались болезни, — сказала как-то вечером Феодора Анфимию.

Вначале сообщения о болезнях пришли с берегов Красного моря, затем из Александрии. Они, по-видимому, распространялись от побережий в глубь материка, возможно, заразу разносили на кораблях. Она проникла на Нил, затем перебросилась в Палестину, посетила Иерусалим и достигла сирийского побережья.

За болезнями следовали противоречивые слухи. Люди говорили, что невидимые призраки бродили по улицам, убивая одного человека за другим. Смерть не знала различий. В уединённых садах она настигала богачей, и даже истинные верующие, молясь перед алтарём, могли быть застигнуты болью и страданием.

   — Люди обезумели и набрасывались друг на друга, — сообщил Феодоре беженец из Сирии, — а затем уходили в горы умирать.

Феодора взволнованно спрашивала совета врачей. Но они только качали головой, замечая, что поскольку женщины, ухаживающие за больными, и могильщики обычно выживали, то болезнь не была заразной. Чума двигалась по своему незримому пути. Врачи добавили, что Константинополь защищён от болезни.

Однако беженцы всё прибывали и прибывали из Александрии. Обеспокоенная Феодора отправила гонцов в Египет. Там её дочь, рождённая вне брака, стала взрослой и дала жизнь мальчику, который уже подрос. Когда случаи заболеваний участились, Феодора отправила своих слуг за ребёнком.

Было легко переправить неизвестного ребёнка вместе с другими беженцами на остров недалеко от города. Никто в Константинополе ещё не знал секрета Феодоры. Она во всём призналась Анфимию. Они оба знали, что во дворце нет места ребёнку, чужому для Юстиниана.

   — Из-за грехов, — добавил патриарх, — этому городу не спастись. Чума не успокоится, пока не войдёт в эти ворота. То, что случится потом, случится по воле Бога.

Однако первым последствием чумы стало изменение в ходе войны в Персии.

Война на востоке, куда призвали Белизария, была просто эпизодом конфликта, длящегося уже более одиннадцати веков. Это была не столько война, сколько встреча народов.

В былые времена первые набеги забросили иранских кочевников на запад, на землю легендарного Креза, к побережью Средиземного моря. Эти воинственные иранцы — ариане, как и греки, — имели контроль над морями. В периоды конфликтов и торговли между ними иранцы с лёгкостью переняли эллинскую культуру и стали известны грекам под именем персов, основав свою дальнюю столицу Персеполь. И те и другие пытались одержать верх: персы под предводительством Ксеркса однажды добрались до Саламина, а греки во главе с Александром Македонским достигли Индии, пройдя через всё персидское царство. В правление персидской династии восточные народы доставляли неприятности первым римским императорам своими парфянскими стрелами.

После того как императоры перебрались в Константинополь, а персидские шахиншахи в Ктесифон в устье Тигра и Евфрата, разногласия между ними увеличились. Их разделяла религия: римляне приняли христианство, а персы по-прежнему оставались зороастрийцами. Злосчастный Юлиан попытался добраться до Ктесифона и умер в пустыне после разгрома своей армии; другой император, Валериан, попал в плен к победившим персам. Но ни одна из сторон не могла править другой слишком долго. Военные столкновения были просто эпизодами в длительной борьбе, слиянием двух человеческих культур.

   — Мы как два маяка, — однажды заявил в Константинополе персидский посол, — которые освещают мир.