Философ и теология

Я не припоминаю, чтобы это изменение зрения сопровождалось для меня каким-либо кризисом. Легкость, с которой произошел этот переход от теологии к философии, нашла бы простое объяснение, если бы я изучал философию под руководством священника, но все было не так. В течение семи лет я посещал Малую семинарию Нотр-Дам-де-Шан — смешанный епархиальный коллеж, в который поступали как те, кому прочили светскую карьеру, так и будущие священники. О себе могу сказать, что обязан преподававшим там замечательным священникам буквально всем, что имею: моей религиозной верой, моей страстной любовью к изящной словесности и истории, — вплоть до неплохого знания музыки, которым живут с раннего детства певчие. Семинарии Нотр-Дам-де-Шан более нет. Смертельно раненный новым бульваром Распай, старый дом окончил свое существование благодаря разрушительным «стараниям» некой экклезиастической комиссии. У единственной в своем роде семинарии, как и у-каждой школы, имеющей свое неповторимое лицо, есть свои приверженцы, и многое их объединяет. В любом случае, те, кто спокойно наблюдает за упразднением независимых учебных заведений, не представляют себе, какого богатства лишается Франция. Мы не будем здесь распространяться о том, чем была семинария Нотр-Дам-де-Шан, как не собираемся и отстаивать дело независимого образования. Впрочем, его противники очень хорошо знают, чего добиваются. Как самодовольно заявил один из них по национальному радио летом 1959 года: «Светская школа— это плоть от плоти франкмасонства». Может быть, это и так. В той мере, в которой это верно, можно заключить что светская школа наряду с прочим стремится уничтожить тот особый тип француза, который был порожден независимой школой. Я не знаю, что даст это уничтожение для Франции; я просто хочу сказать, что, учитывая все то, чему я обязан христианской школе, я испытывал бы к себе полнейшее презрение, если бы оказался среди ее противников.

Когда я учился во втором классе семинарии, мною было принято (по крайней мере, отчасти самостоятельное) решение относительно того, чем я буду заниматься в будущем. На пути моей религиозной карьеры не было никаких препятствий; однако я не чувствовал призвания к священству. Размышляя о будущей профессии, я прежде всего задал себе вопрос, какой род деятельности предоставляет наибольшее количество свободного времени и обеспечивает наиболее длинный отпуск, и так как профессия преподавателя, как мне казалось, опережала все остальные в этом отношении, я остановил свой выбор на ней. В школе мне было хорошо, и, по недомыслию путая жребий ученика, который занимается у хорошего преподавателя, с долей преподавателя, вынужденного иметь дело с двадцатью непослушными учениками, я воображал себе приятное будущее повзрослевшего школьника, радующегося началу каникул и их окончанию так же, как я радовался в то время. Что же я буду преподавать? По всей видимости, словесность, особенно, французскую литературу, в которой я находил неистощимые источники наслаждения и не мог себе представить что-либо, могущее оспаривать ее место в моей душе. Где преподавать? По всей видимости, в лицее, поскольку лицеи были практически единственным местом, где светский человек мог рассчитывать на заработок, достаточный для пропитания. Это был, конечно, очень скудный заработок, но тогда я считал, что тот, кому он покажется недостаточным, недостоин и той жизни, которую он позволяет вести. Вместе с тем, мне казалось неосторожным вступать на университетскую стезю, так и не заглянув в один из тех классов, где я собирался преподавать. Потому-то, с единодушного одобрения моих родителей и учителей, я оставил Малую семинарию Нотр-Дам-де-Шан и поступил в лицей Генриха IV с намерением изучать философию.

Я никогда не жалел о принятом тогда решении, если не принимать во внимание того, что я и по сей день не знаю точно, какую именно философию мне бы преподавали, если бы я остался в Нотр-Дам-де-Шан. С уверенностью могу сказать, однако, что это была бы не философия св. Фомы Аквинского. Те, кто так думают, находятся во власти иллюзий. Преподавателем философии в Малой семинарии был аббат Элинжер, его коллегу в лицее Генриха IV звали господин Дере; однако за тем различием, что один преподавал в сутане, а другой — в рединготе, они говорили почти одно и то же. Смена кафедр не внесла никаких изменений в историю французской философии, так как и тот, и другой преподносили своим слушателям ту разновидность спиритуализма, которой бы остался доволен Виктор Кузен. «Объединяющая деятельность разума», — не уставал повторять нам блистательный господин Дере. Конечно, он говорил нам и другое, но я не запомнил, что именно.