Франсуа Вийон

— Мне горько, а тебя болезнь твояИзмучила. Иного дуракаБезмозглого еще простило б я,Но не пустая ж у тебя башка[271].

Покорно, даже обреченно Вийон все же корит Судьбу за свою нищету. Больше, чем в мудрость, дающую разуму власть над миром, Вийон верит в неблагоприятное расположение светил, которое предопределило его жизненный путь. Как все сложилось, так он и живет.

— Мне больно… Эта боль — судьба моя:

Гнетет Сатурна тяжкая рукаМеня всю жизнь! — Сужденье дурачья!Всяк сам себе хозяин, жив пока,И… вспомни Соломона-старика:Он говорил, что мудрецу всецелоПослушен рок и что не в звездах дело…— Вранье! Ведь не могу иным я стать,

Как никогда не станет уголь мелом!— Тогда молчу. — А мне… мне наплевать[272].

Мораль диспута в следующем: перестанем философствовать. Ну что ж, пусть так! Вийон заканчивает спор акростихом. К чему советы? Уже слишком поздно.

— Ведь жить ты хочешь? — Мне не надоело.— И ты раскаешься? — Нет, время не приспело.— Людей шальных оставь! — Во как запело!

Людей оставь… А с кем тогда гулять?— Опомнись! Ты себя загубишь. Тело…— Но ведь иного нет для нас удела…— Тогда молчу. — А мне… мне наплевать[273].

Глава XIX

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ЗАВЕЩАНИЕ…

ЗАВЕЩАНИЕ

К концу осени 1461 года Вийон вновь в Париже. Но в Париже нищих и убогих, хоть поэт и признает, что уже пользуется некоторой известностью. Что бы ни говорили о «Малом завещании» в Париже школяров, со стихов он дохода не имеет.

В одном из домов монастыря Святого Бенедикта магистр Гийом де Вийон принимает его по-прежнему гостеприимно. Автор «Большого завещания» в споре между капитулом Сен-Бенуа-ле-Бетурне с капитулом Нотр-Дам явно принимает сторону первого. В это время все еще ищут жуликов, ограбивших Наваррский коллеж, и Вийону надлежит вести себя скромно: о нем говорил Табари, и имя мэтра Франсуа засело в памяти тюремщиков Шатле. Самое лучшее для него — держаться от всего в сторонке.

За пять лет колесо повернулось. Давешний школяр может узнать немало интересного. Едва став королем, Людовик XI убрал многих из тех, кто был советником у его отца. Люди, недавно стоявшие у власти, впали в немилость, некоторые оказались в тюрьме. Недаром видели в небе комету: вот что она предвещала. Среди жертв — хранитель королевской печати Гийом Жувенель дез Юрсен, а также первый президент Ив де Сено и генеральный прокурор Жан Дове. Прежние фавориты Антуан де Шабан и Пьер де Брезе арестованы; арестованы советники Гийом Кузино и Этьен Шевалье. В немилость впал всем известный Андре де Лаваль, сир де Лоэак и маршал Франции.

Но чистка была незначительной, так что большинство королевских чиновников гонений избежали. Очень скоро многие мнимопострадавшие вновь оказались на прежних местах. Из семидесяти восьми членов Парламента всего четверо попали в опалу, тем более что генеральный прокурор Дове снова стал председателем Счетной палаты, а один из уволенных адвокатов отличался крайне преклонным возрастом. Но пока что все говорили об арестах.

Говорили о том, какой удар нанесен могущественному в столице человеку Роберу д’Эстутвилю. Он был смещен в самый день приезда короля в Париж, 30 августа 1461 года, и на его место назначили Жака де Вилье де л’Иль-Адама. Пока что Вийон не чувствовал себя в Париже как дома, а тот, чью радость по поводу счастливого брака он когда-то разделял и кто, без сомнения, оказал ему кое-какие услуги в обход королевского правосудия, находился в тюремном застенке, сначала Бастилии, а затем Лувра.

Все это не означает, что Париж переменился, хотя на Сене коммерческая активность возросла, а в городе в течение всего дня раздавались удары молотков каменотесов и плотников. Квартирная плата поднялась, лавки ломились от товаров, молодежь бегала на занятия. На глазах парижан возводились нефы соборов Сен-Северен и Сен-Медар. Творение музыкального мастера Жана Бурдона, новый орган звучал в Соборе Парижской Богоматери. Известно также, что старую тюрьму в Монфоконе заменила новенькая — в Монтиньи.

Развитие Парижа идет ускоренными темпами, подгоняемое новым веком, веком испытаний. Но Париж Людовика XI в основе своей — это Париж Карла VII.