Франсуа Вийон

Где белизна точеных рукИ плеч моих изгиб лебяжий?Где пышных бедер полукруг,Приподнятых в любовном раже,Упругий зад, который дажеУ старцев жар будил в крови,И скрытый между крепких ляжекСад наслаждений и любви?

И еще: старость — это разложение, которое являет себя ж> всем. И только слог примиряет с ужасным портретом: в нем ощущается грусть, замаскированная иронией.

Вот доля женской красоты!Согнулись плечи, грудь запала,И руки скручены в жгуты,И зад и бедра — все пропало!И ляжки, пышные бывало,Как пара сморщенных колбас…А сад любви? Там все увяло,Ничто не привлекает глаз

[335].

ОТРЕЧЕНИЕ

Катрин де Воссель — женщина двуличная. Поэт оплакивает свою доверчивость, но не испытанное наслаждение: он принял пузырь за фонарь, а свинью за ветряную мельницу.

Всегда, во всем она лгала,И я, обманутый дурак,Поверил, что мука — зола,Что шлем — поношенный колпак[336].

Обман питает сомнение. Здесь все наоборот, все борьба противоположностей. Не только время обман — все на свете фальшиво. Уже цитированная баллада говорит об этом без прикрас: стережет лишь заснувший, верить можно лишь отступнику, любовь проявляется только в лести… За риторикой антонимов чувствуется боль доверчивого поэта, обманутого кокеткой. «Так злоупотребили моей любовью». Вийон предвосхищает Альцеста. С горькой проницательностью логика он извлекает для себя урок:

Любовь и клятвы — лживый бред!Меня любила только мать.Я отдал все во цвете лет,Мне больше нечего терять.Влюбленные, я в вашу ратьВступил когда-то добровольно;Забросив лютню под кровать,Теперь я говорю: «Довольно!»[337]

.

Глава XXI

БУДЕТЕ ПОВЕШЕНЫ!

НОТАРИУС ФЕРРЕБУК

Он болен. Он скрывается. Служащие Шатле не забыли о нем, но теперь некому его защитить: Робера д’Эстутвиля здесь больше нет. Новый прево, Жак де Вилье, сир де л’Иль-Адам, — из тех, кому недостаточно хороших стихов, чтобы выиграть обреченное дело. Лейтенант уголовной полиции теперь Мартен Бельфэ, человек безжалостный; Вийон, насмешничая над ним, своим возможным палачом, вывел его в «Завещании». Поэту следует остерегаться этих людей. Но надо жить, а рассуждать да морализировать — этим сыт не будешь.

Что же у него на совести теперь, в октябре 1462 года, когда он, Франсуа Вийон, вновь оказывается в Шатле? Проступок не слишком значительный — воровство. Грех небольшой, и Вийона быстро бы освободили, а дело осталось бы без последствий, если б у судьи была короткая память. Но дело-то в том, что нашли наконец одного из участников грабежа Наваррского коллежа!

Уладив с правосудием дело, приведшее его в мёнскую темницу, Вийон был всего лишь вором в бегах, которого, хоть не слишком усердно, разыскивали как соучастника в деле ограбления Наваррского коллежа. Послали за мэтром Жаном Коле, главным попечителем теологического факультета. Извлеченный из своей камеры, поэт признался наконец в краже, о которой почти забыл.

Как и следовало ожидать, факультет выступил против освобождения вора, а судейский крючкотвор записал это в своей книге. Франсуа Вийон снова должен был предстать перед Мартеном Бельфэ, чтобы представить ему свою версию ночной вылазки, завершившейся ограблением Наваррской ризницы.

Магистры не могли извлечь никакой выгоды из того, чтобы поэта оставили в тюрьме. Вийон был болен. Лысый, исхудавший, так что на него и смотреть-то страшно, он надсадно кашлял. Его причастность к наваррской краже была не столь очевидна, чтобы послать за нее на виселицу. Факультет предпочел договориться полюбовно: пусть виновный возместит ущерб, после чего ворота тюрьмы для него откроют.

В первые дни ноября 1462 года судебный писец, им тогда был Лоран Путрель, отмечает в своей книге, что в отношении Вийона принято следующее решение: он должен выплатить сто двадцать экю в течение трех лет. В распоряжении освобожденного поэта три года, чтобы найти сто двадцать экю — больше, чем он когда-либо зарабатывал, иначе он должен вернуться в тюрьму. Три года, и тогда — снова решетка на узком оконце и корзиночка, которую он спускает на веревке в надежде, вдруг кто-то принесет съестного. Заключенный счастлив, когда какой-нибудь парижанин сочтет возможным положить туда несколько медяков или ломоть хлеба, такие корзинки постоянно свешиваются со стен Шатле или Фор-л’Евек.