Французский поцелуй

Немного погодя Аликс проснулась, удивленно оглядываясь по сторонам, думая, куда она попала и не было ли все это сном. Потом она увидала тени, скользящие по потолку, невероятно сладкое тепло, угнездившееся где-то глубоко в ней. Повернула голову, увидела, что он сидит рядом, завернувшись в плед, как тень.

— Кристофер?

Его глаза были закрыты и, притронувшись к его руке, она почувствовала, что он опять весь какой-то зажатый.

— Что с тобой? О чем ты думаешь? — Ее голос был такой мягкий, такой нежный.

Крис повернулся к ней.

— Я хочу рассказать тебе то, что не рассказывал никому на свете, — сказал он. — Я сейчас сидел и думал о том, что произошло между мной и моим братом.

Аликс молча смотрела на него, и он опять понурился, повернувшись к ней так, что профиль его лица чуть-чуть белел в предрассветном свечении города за окном.

— Когда мы еще были пацанами, отец на Рождество обычно привозил нас в свой кабинет. Там у него были приготовлены для нас подарки, и он любил смотреть, как мы их открываем. Наша семья была довольно богатой, и это были деньги, в основном, отца. И он был, если не сказать жадным, то уж, во всяком случае, прижимистым. «Когда я был молодым, — любил он говорить, — все наше богатство составляла грязь, которую мы увезли на подошвах своих ботинок из Уэллса. Вот и все, но и этого было достаточно».

Аликс заметила в полутьме, что Кристофер слегка улыбнулся, рассказывая это, и на сердце у нее потеплело.

— Достаточно, — повторил он. — Это было одно из отцовских любимых словечек. — Он придвинулся к ней поближе. — Он забывал это слово только раз в году — на Рождество. Подарки его были всегда щедрыми, хотя он и дарил чаще всего не то, что нам бы самим хотелось иметь, а то, что ему хотелось нам подарить. Особенно очевидно эта тенденция проявилась, на Рождество, когда мне было двенадцать, а Терри — тринадцать лет. Отец тогда подарил нам по охотничьему ружью. Дав нам возможность немного поупражняться на консервных банках, отправился вместе с нами поискать оленя.

Господи Иисусе! Это было как раз то, о чем Терри мог только мечтать. Помню, с каким выражением на лице он смотрел на старый дробовик, который отец привез с собой из Уэллса. «Это все, что я получил в наследство от вашего деда, — говорил он нам. — Ну и еще, конечно, характер. Когда я смотрю на это ружье, я вспоминаю его, в поте лица своего добывавшего пропитание для семьи на скудной земле Уэллса. В нем было невероятное чувство собственного достоинства, даже, если хотите знать, величия».

Терри, похоже, понимал, что имеет в виду отец, а я — нет. Мне никогда не нравилось это ружье, а Терри не мог оторвать от него глаз. И вот, когда в то Рождество отец сделал нам такой подарок, Терри был на седьмом небе от счастья. А я, честно сказать, не знал, что я буду со своим ружьем делать. Оно казалось мне воплощением зла, штуковиной, назначение которой было причинять страдание другим живым существам.

Я не хотел с ними идти, не хотел искать оленя. Я знал, что случится, когда мы найдем его. Ну а отец, как обычно, подтрунивал надо мной, задевая самолюбие, чтобы я пошел с ними. Терри, как обычно, не понимал, чего я артачусь. Ему-то самому хотелось идти, так почему мне не хочется? У Терри было всегда так: что нравилось отцу, то нравилось и ему. А если у меня было другое мнение, то таращил глаза, не понимая, что со мной.

В то Рождество долгое время не было снега, но холода стояли что надо. Земля вся промерзла, и даже иголки на соснах были жесткими, будто сделаны из проволоки. Помнится, я очень устал, и мы с Терри уселись отдохнуть под соснами. И, глядя между ветками, я увидал на поляне оленя — огромного, гордого самца. Он беззаботно пасся и я, к собственному удивлению, стал проверять, послюнив палец, как учил отец, с какой стороны дует ветер.

Зачем я это делал, я и сам не знал. Я ведь не собирался подкрадываться к нему с подветренной стороны и стрелять. И совершенно непонятно, зачем я потянул Терри за рукав. Если бы я этого не сделал, он бы точно не заметил оленя, даже пройдя совсем рядом с ним.

Ну а Терри, понятное дело, стал уговаривать меня выстрелить. Это меня ужасно разозлило и я отказался. Тогда он сам поднял ружье и стал прицеливаться. Я ударил по стволу так, что на ружье сместился прицел. "Я отцу скажу, он тебя убьет! — зашипел на меня Терри и сделал такое, что я никогда ему не смог простить. Он схватил одной рукой ствол моего ружья, а другой — кисть моей правой руки, указательный палец которой лежал на спусковом крючке, и стал, несмотря на мое сопротивление, поворачивать ствол в направлении оленя. А потом спустил моим же пальцем курок.

Ружье выпалило. И олень завалился на бок. Я видел выражение недоумения и боли в его огромных глазах. Он умирал, и не понимал, почему. Как человек, подумал я.