Фридрих II и его интеллектуальный мир

Использование метафоры микрокосмоса в богословии и науках о природе свидетельствует о ее популярности в Южной Италии: это один из базовых принципов поэтической энциклопедии Григория Святогорца. Она возникла, как мы уже знаем, независимо от придворной жизни, но общая проблематика и единые источники вдохновения налицо и в этом вопросе[833]. Даже выбор названия, «обожение человека», греч. theopoiesis, символичен: природа человека в центре повествования о мире. Интеллектуальная задача Григория была отличной от той, что ставил перед собой астролог, но и он, аббат монастыря Св. Троицы на полуострове Гаргано, чувствует себя обязанным ввести в свою поэму астрологические и медицинские термины, восходящие к учению о микрокосмосе.

Во «Введении» эта связь еще более очевидна. Здесь можно видеть «зодиакального человека» с двенадцатью знаками зодиака, каждый из которых отвечал за определенную часть тела (илл. 26). Изображение сопровождается советами о проведении кровопускания при восхождении тех или иных зодиакальных созвездий[834]. Древняя «мелотезия» (т. е. учение о связи созвездий с человеческим телом), возможно, более древняя, чем сама античная цивилизация, различными путями проникла в сознание христиан и утвердилась в нем[835]. В XV веке она, видимо, не шокировала ни римского понтифика, когда ему читали «Речь о достоинстве человека» Пико, ни герцога Жана Беррийского, когда он, готовясь к молитве, смотрел на такое же изображение в своем «Роскошном часослове»[836].

Представления о макрокосмосе / микрокосмосе отчасти унаследованы Средневековьем от Античности. Термину «микрокосмос» пытались найти достойного создателя. Итальянский энциклопедист второй половины XIII века Ресторо д’Ареццо, например, приписывает его «чудесному философу Артифию», за которым скрывается не кто иной, как Орфей[837]. Уже платоновский «Тимей», рассматривая классическую к V веку до н. э. тему появления материи и стихий, отходит от досократиков именно в том, что демиург создает не только неодушевленную материю природы, но и одухотворенного человека.

Хотя Платон не использует термин «микрокосмос», параллелизм между миром и человеком в «Тимее», при кажущемся их морфологическом несходстве, очевиден: «Боги, подражая очертаниям Вселенной, со всех сторон округлой, включили оба божественных круговращения в сфероидное тело, то самое, которое мы ныне именуем головой и которое являет собою божественнейшую нашу часть, владычествующую над остальными частями. Ей в помощь они придали все устроенное ими же тело». Здесь же мы найдем замечательные соответствия между душой космоса и душой человека, между функциями мирового и человеческого разумов[838]. Наряду с античными медицинскими текстами, где представления о микрокосмосе также имеют фундаментальное значение, заново открытый Шартрской школой «Тимей» повлиял на формирование того образа «человека-мира», который мы в христианизированной форме, но с явными платонизирующими реминисценциями находим у Бернарда Сильвестра, Григория Святогорца, Михаила Скота[839].

Доктрины о человеке, изначально противоречившие христианству (что может быть более несоответствующим Евангелию, чем астральный детерминизм, порабощающий человеческую волю?), быстро завоевывали себе сторонников среди образованной элиты. Во времена Михаила Скота они еще обладали сильным ароматом восточной экзотики и язычества. Автору «Введения» нужно было сплавить эту языческую науку о мире с ортодоксальным вероучением, и он приложил в этому немалые усилия, делая пространные экскурсы в богословие. Уверяя возможного подозрительного читателя в своей правоверности, придворный астролог не забывает, что для христианина высокая оценка человеческой природы всегда уравновешивается уверенностью в тщетности всего земного и в прискорбном состоянии человека.

Признавая удивительные способности человека, его «двухприродность» или, как выразился позже Пико, «хамелеонство», Михаил Скот утверждает, что все это достоинство не принадлежит человеку, но дано ему во владение божественной благодатью. Мы не можем быть уверены ни в чем, кроме смерти, в юдоли печали беззащитного человека мучает тяжкий труд, подстерегают болезни, холод, голод, зубы хищников, змей, драконов, жало мух и комаров; ближним мы не приносим ничего кроме горя, своим матерям — родовые муки и тоску, о судьбе новорожденного нельзя сказать ничего кроме того, что ему лучше было бы не рождаться[840].

Это пессимистическое повествование, переплетенное с гимном человеческому достоинству, сильно напоминает распространенное в монашеских кругах «презрение к миру». Мы уже сталкивались с ним на страницах этой книги и помним, что лучший трактат на эту тему был написан молодым кардиналом Лотарио де Сеньи в назидание старшим кардиналам курии, в которую он только что вошел. Вскоре, не без впечатления от прочитанного, курия избрала его папой: Иннокентий III стал едва ли не самым успешным и влиятельным политиком европейского масштаба в начале XIII века[841].