Фридрих II и его интеллектуальный мир

Что значило «жить по-рыцарски»? В чем состояло достоинство рыцаря, которое он должен был хранить? Несомненно, по мнению Фридриха II и его приближенных, оно состояло не только в коне, мече и других «рыцарских знаках» (militaribus signis), о которых говорит статья II 32. Достоинство крови было немаловажным фактором. Об этом свидетельствует статья III 23 2, запрещавшая подданным браки с иностранцами[817]. Ни один феодал не имел отныне права жениться или женить своих детей без личного согласия государя. Эта строгая мера может поставить в тупик всякого, кто склонен восхищаться открытостью и веротерпимостью просвещенного сицилийского государя. Но эта мера подкреплялась вескими для того времени научными основаниями, а именно уверенностью в том, что достоинство человека, воспринимавшееся многими как нечто принадлежащее лишь определенному сословию, передается по рождению, через семя. Фридрих II считал возможным таким образом влиять на достойный «генофонд» своего государства.

Оскорбление рыцаря каралось строго, но наказанию подлежало также и недостойное поведение самого рыцаря, например, если он ранит другого рыцаря или, что важно, менее знатного человека, поскольку тем самым он, «забыв стыд», оскорбляет свое звание[818]. Среди всех сословий, в том числе среди рыцарства, было распространено увлечение игрой в кости. Это также вызывало возмущение законодателя: он обрушивался на тех рыцарей и государственных чиновников (судей, нотариев), которые, шляясь по тавернам, «ведут постыдную жизнь». Уличенные в этом навсегда лишались судебных привилегий[819]. Велики привилегии, велико достоинство, но велика и ответственность. Поэтому если светский законодатель призван исправлять попранную грехом природу человека, то прежде всего он должен обращать свое внимание на тех, кто первенствует в земной иерархии и призван повелевать людьми, стоящими ниже. Параллели этому можно было обнаружить и в каноническом праве: в «Декрете Грациана» подобным же образом говорится о достоинстве и моральном облике клира[820].

Можно ли считать, что все эти нормы, связанные с рыцарством, отражают исключительно социальную природу Сицилийского королевства или, говоря шире, освещают некоторые аспекты развития феодализма в XIII веке? Можно ли представить себе, что отразившиеся в сицилийском законодательстве умонастроения никак не связаны с рефлексией о природе человека и его месте в мироздании? Эта рефлексия никогда не прекращалась в средневековой культуре, и каждый этап ее привносил нечто новое в христианскую антропологию. Интеллектуальная жизнь штауфеновского двора доказывает нам, что такая связь существовала. Нам нужно попробовать разобраться в том, как эта связь функционировала.

Задолго до Возрождения достоинство и благородство, как и ничтожество человека, служили традиционной темой ученых дискуссий, своего рода малым литературным жанром, одним из известных воплощений которого стал четвертый трактат дантовского «Пира». Спорили о том, связано ли благородство человека с его личными качествами или со славою предков. Данте, например, защищал душевное благородство против благородства по крови, приписывая возвеличение последнего именно Фридриху II[821]. Почему именно ему?

Действительно, у нас есть свидетельства того, что человеческое достоинство предлагалось в качестве литературного спора на суд придворных. Петр Винейский и Фаддей из Сессы, крупнейшие чиновники королевства, однажды получили послание, написанное в форме шутливого спора (iocosa contentio) о благородстве и достоинстве души[822]. Один из споривших доказывал, что нельзя сравнивать тех, кто завоевал себе доброе имя великими деяниями, с теми, кто избрал «звериный образ жизни», в поте лица обрабатывая землю. «Величие души», animi probitas, безусловно необходимо, но «благородство», nobilitas, пользуется им как слугой, ведь даже философы, в лице Аристотеля, подчинились властителям, в лице Александра Великого, а не наоборот. Если же благородный человек ведет себя неподобающе, то сама «знатность» от этого не страдает, дурной проступок остается на совести индивида. Из благородной крови, при особой помощи природы, будто из «тонкого телесного сока и из чистейших элементов» рождаются «чистейшие плоды». Так, используя научную лексику, привычную придворным ученым, заканчивает свое изложение сторонник «сословного» взгляда на человеческое достоинство[823]. Его собеседник убеждает слушателей в том, что душевное благородство порождает знатность, что вторая без первого ничто. Разве не сказано у Псалмопевца: «Ты все премудростию сотворил»? Там ничего не сказано о знатности. Разве мы не видели, что «благородная кровь» иногда порождала людей некрасивых?