Фридрих II и его интеллектуальный мир

Все эти постановления Фридриха II скорее всего законодательно подтверждают практику. Связь логики и медицины, столь важная для развития науки, очевидна уже в работах салернских медиков XII века Мавра и Урсона. В Италии вообще структура университетского преподавания благоприятствовала сочетанию философии и медицины[849]. В инициативе изучать анатомию в классах историки часто видели первое свидетельство расчленения трупа в учебных целях, свидетельство, казавшееся вполне правдоподобным, если принять во внимание расхожие в XIII веке рассказы о том, какие медицинские опыты ставил над людьми сам Фридрих II. Однако это не слишком правдоподобно. В Салерно с начала XII века анатомия человека, согласно античной традиции, изучалась на свиньях — именно о таких опытах скорее всего идет речь в рассматриваемой статье «Мельфийских конституций».

Большой интерес представляет собой также отделение фармацевтики от практической медицины. Фармацевты наравне с врачами должны были проходить экзамен в Салерно. Выбирались два специалиста, которые занимались контролем за производством и продажей лекарств на всей территории Сицилийского королевства. Фармацевты приносили клятву в том, что они будут делать лекарства «согласно науке и учитывая особенности людей». Результатом обращения «Мельфийских конституций» между европейскими королевскими дворами и интеллектуальными кругами можно считать появление подобных инициатив в других памятниках, например, в медицинских статутах Марселя и Арля[850].

Какое большое внимание Фридрих II уделял здравоохранению и гигиене, видно также из непосредственно примыкающей к этим постановлениям статьи III 48 «О защите чистоты воздуха». В ней запрещается вымачивать тростник и лен ближе, чем в миле от города или замка и регламентируются правила захоронения трупов и удаления зловонных нечистот с частных земель. Такая забота об окружающей среде, насколько мне известно, не имеет аналогий в Западной Европе начала XIII века[851]. Она связана прежде всего с таким важным для истории европейской науки событием, как появление в первой половине XIII века в Италии «Канона» Авиценны, который дал новый импульс развитию не только медицинской науки, но и представлений о гигиене, здравоохранении, начатках экологии. Именно из «Канона» законодатель почерпнул концепцию возникновения заболеваний из-за заражения воздуха в процессе разложения органических элементов[852]. Статья III 48, в которой отразилось мировоззрение Фридриха II, его внимательное отношение к тенденциям развития схоластической науки, была воспринята современниками как новшество. Один из ранних комментаторов «Мельфийских конституций», Андреа де Изерния, положительно отзывается о ней, жалуясь на ее несоблюдение. Резонно отмечалась и связь этой инициативы с традицией Салернской школы. Действительно, в прозаических «Салернских вопросах» обсуждается проблема происхождения неприятных, вредных запахов при разложении трупов[853]. Фридрих II был знаком и с «Корпусом гражданского права», но, если в «Дигестах» загрязнение воды экскрементами считается преступлением против добрых нравов, то «Мельфийские конституции» рассматривают проблему чистоты окружающей среды с точки зрения медицины и повседневной жизни подданных. Вполне вероятно, что именно эта статья стала примером для миланских статутов XIV века[854].

Несомненно, при дворе существовала интеллектуальная элита, которая могла разработать и осмыслить такое законодательство, подвести под него научную основу. Не только в Южной Италии, но и в Римской курии читавшие «Канон» Авиценны медики очень хорошо понимали, что в распространении болезней или в защите от них большое значение имеет окружающая среда. Поэтому, например, папский двор в XIII веке почти каждое лето покидал загрязненный, душный Рим, рассадник малярии. Устье Тибра, когда-то чистое благодаря отличной античной канализации, в Средние века было запружено отбросами. Это привело к ухудшению экологической ситуации во всей Римской Кампании, несмотря на усилия многих понтификов[855]. Курия направлялась либо в Умбрию, либо в Витербо к северу от Рима, либо в Субьяко, либо в Ананьи к югу от города. Сохранились даже письма куриальных нотариев, расхваливающих природные красоты и мягкость климата, спорящих об их преимуществах[856]. О папских «курортах» знал и Михаил Скот. Учитывая его связи с курией в 1220-х годах, можно предположить, что он стал одним из посредников между двумя куриями в передаче интереса к таким способам лечения и профилактики[857].