Фридрих II и его интеллектуальный мир

Папская пропаганда распространила слух, что Фридрих II отрицал также непорочное зачатие: «Он считал глупцами всех, кто верил, что Бог мог родиться от Девы, поддерживал еретическое суждение, что никто не может родиться, если зачатию не предшествовало соединение мужчины и женщины. Он утверждает, что человек должен верить только тому, что он может объяснить, исходя из законов природы»[145]. Это одно из обвинений, которые приводит английский бенедиктинец Матвей Парижский, что свидетельствует об эффективности папской пропаганды, ее широкой аудитории. Матвей знаком с приписанным императору высказыванием о трех обманщиках, но старается оправдать государя, которому симпатизирует: «В своих письмах он смиренно и согласно католической вере пишет о Боге, кроме того, что касается личности последнего папы (Иннокентия IV. — О. В.), но не самого достоинства понтифика. Он никогда не проповедует публично и не заявляет дерзко ничего еретического или нечестивого, насколько нам на данный момент известно»[146].

Эти краткие замечания интересны с нескольких точек зрения.

1. Взвешенность. Хронист не опровергает всех обвинений в адрес императора, часто касавшихся его личного морального облика, личных мнений — их редко можно было проверить. Для хрониста, напротив, важна публичная сфера репрезентации власти, отразившаяся в официальных посланиях и, возможно, в дипломатических миссиях Петра Винейского и других придворных в связи с женитьбой Фридриха II на Изабелле Плантагенет в 1235 году. В этой сфере Фридрих II действительно выступал как христианнейший государь, princeps christianissimus. В данном случае текст хроники очень хорошо иллюстрирует трудности реконструкции личного мировоззрения средневекового монарха, ибо человек той поры исключительно редко видел в монархе его индивидуальные качества, гораздо чаще — отражение этико-политических норм и конфликтов своего времени[147].

2. Вопрос о религиозности Фридриха II. Историки периодически поддавались соблазну видеть в нем правителя, по меньшей мере индифферентного к христианской религии. Эрнст Канторович достаточно четко выразил свою позицию по этому вопросу, назвав последнюю главу своей замечательной книги «Антихрист», возможно, не без влияния одноименного эссе Ницше[148]. Ганс Низе, в целом осторожно трактующий духовную жизнь при штауфеновском дворе, также считает, что мировоззрение Фридриха II было антихристианским: главное, что владело его духом, считает автор, — это философия природы, материальный мир; у Аверроэса он должен был перенять уверенность в смертности души и конечности мира[149].

Такие толкования исходят из желания модернизировать Фридриха II, стилизовать его под этакого первого ренессансного «тирана» и тем сделать более понятным нашему современнику. Проблема, однако, лежит глубже: как могли сочетаться его веротерпимость, дружба с мусульманскими правителями и широкие интеллектуальные интересы с официальной ролью «защитника церкви», advocatus, patronus et defensor ecclesiae, которую он разделял фактически со всеми средневековыми государями?[150] Ганс Шаллер в интересной статье о религиозности Фридриха II попытался отдельно рассмотреть его личную религиозность и политику в отношении Церкви, Kirchenpolitik. Судя по приведенным Шаллером многочисленным материалам, Фридрих II был вполне набожным человеком. Хотя исследователь признает, что из официальных дипломов мало что можно почерпнуть относительно личных представлений императора, он отмечает, что в них часто говорится о бренности мира и величии благочестивых дел. Формула «хотя все бренно» (etsi omnia caduca sunt) употребляется в королевской переписке с 1209 года, причем не для красного словца: такова религиозная мотивация политики, которую вел Фридрих II. Он не первый стал отправлять на костер еретиков, но именно он сделал это нормой в Империи, считая борьбу с еретиками своим католическим долгом и даже оспаривая эту прерогативу у папы[151]. Границы веротерпимости Штауфена заканчивались, судя по всему, там, где начинались государственные интересы, а ересью часто могло считаться политическое диссидентство[152].

Приведенный мной пассаж из Матвея Парижского о «смиренности» Фридриха II говорит о том, что император боролся не против Церкви, не против духовной власти вообще, но против конкретных иерархов. Как и большинство его современников, он был приверженцем теории двух мечей, духовного и светского, взаимно поддерживающих друг друга. В этом Матвей Парижский со свойственной ему проницательностью уловил очень важную особенность сознания Фридриха II, не выступающего против существующего устройства западнохристианского мира, но пытающегося привести его к гармонии согласно собственным представлениям о справедливости.