Фристайл. Сборник повестей

Ждали мы недолго: вдали, поднимая клубы пыли, замаячил автобус. Сергей положил руку на моё плечо и заговорил быстро, словно боясь, что не успеет сказать что-то самое главное.

— Знаешь, Ириша… За свои сорок пять лет я столько раз начинал свою жизнь заново… И всегда она была какая-то не моя, чужая. А сейчас я, как новорожденный — голенький, совершенно беспомощный, но с какой-то своей собственной жизнью впереди… И ещё… В этой туберкулёзной больнице… Здесь у меня очень близкие люди. Впервые в жизни у меня есть близкие люди. Это так ново для меня, что…

Он не договорил. Автобус подошёл и распахнул двери. Надо было прощаться.

Сергей поцеловал одну мою руку, потом другую и крепко меня обнял.

— Вот увидишь, Ирина Дмитриевна, я вернусь сюда дееспособным и здравомыслящим человеком. И Виктор тогда обещал пришить мне жабры, как у Ихтиандра… Я буду работать в твоём отделении и плавать в озере, как акула…

И он улыбнулся так широко и заразительно, что сразу стал похож на самого себя в молодости, того самого Серёжу Лабецкого, которого я так хорошо знала в пору нашей работы на «Скорой помощи».

Он наклонился к самому моему уху, и пропел тихонечко, но, как всегда, очень чисто.

— «Кто сказал, что я сдал? Что мне рук не поднять?»…

Водитель просигналил, поторапливая. Мы обнялись с Натальей, и они оба погрузились в автобус.

Я подождала, пока он скроется за поворотом. Смотрела им вслед и думала:

— А вдруг? А может быть?..

Быстро темнело, и на тусклом небе слабо замерцали звёзды. Стало прохладно, и я поспешила к нашим пятиэтажкам. Бодрой рысью пронеслась мимо вонючего мусоросборника, который у нас вывозится по наитию. В подъезде давно сгнила электропроводка, было так темно, что я наступила на кошку, лежавшую под соседской дверью. Она взвизгнула, и мягкий комок ударился о моё колено.

— Ну, прости, Мурка… Ведь я — не ты… — Сказала я примирительно. — Я в темноте не вижу.

Вслепую вставив ключ в замочную скважину, я открыла скрипучую дверь и вошла в свою квартиру. Ведомственную. Такова, видимо, моя судьба — прожить свой век в ведомственной квартире. Если, конечно, новый начальник не уволит за длинный язык…

А может быть, станет мой Димка знаменитым артистом, разбогатеет и купит мне собственную квартиру… И увезёт меня навсегда из этой тёмной парадной, пропахшей кошками, с отвалившейся, черной от плесени, штукатуркой на стенах.

Как там говорили древние латиняне?

«Dum spiro spero!».

Пока дышу — надеюсь…

Вёшенка

Сегодня в гарнизонном клубе собралось намного больше народа, чем в прошлый раз. Сначала, когда только начались эти лекции по истории кино, солдат приводили сюда строем, насильно приобщая к искусству. Но в последнее время они не шли. Они бежали в клуб, чтобы успеть занять место поближе, услышать и увидеть, как можно больше. И здесь дело было не только в «волшебной силе» того самого искусства. Лекции с воодушевлением читала жена одного из комбатов, женщина молодая, обаятельная, а самое главное, влюблённая в кино. Она работала в гарнизонном клубе инструктором по культурно-художественной работе и, кажется окончила институт кинематографии. По крайней мере, так утверждали сослуживцы Никиты. Каким-то образом этой женщине, такой заметной среди унылых работниц кухни, солдатской столовой и прачечной — разбитных вольнонаёмных и жён прапорщиков, без стеснения заигрывавшими и с солдатами, и с лейтенантами, удалось увлечь не собой, а историей кино своих зрителей, которых с каждой следующей лекцией становилось всё больше. Эта лекторша с помощью местного киномеханика дяди Кости, вырезала из узкоплёночных, затёртых чёрно-белых кинолент, полученных в окружном кинопрокате Хабаровска, фрагменты из фильмов, умело монтировала их, превращая свои лекции в настоящие увлекательные зрелища. Ни киноэрудицией, ни эрудицией вообще Никита не обладал, до армии терпеть не мог всяких просветительных бесед и лекций, а слово «искусство» вызывало у него полное отторжение. Служба в армии не способствовала его просвещению, если не считать значительно расширившихся знаний в русском языке. Словарный запас, бывший у него до сих пор в строгих рамках дворового фольклора, теперь пополнился такими перлами, такими витиеватыми оборотами, о которых Никита прежде и не подозревал. Иногда ему начинало казаться, что за воротами КПП и солдаты, и офицеры, и даже командир дивизии разговаривают только на этом языке, сходном в чём-то с искусственно созданным когда-то эсперанто.

Но, как ни странно, именно командир дивизии в приказном порядке отправил его в клуб слушать лекцию по кино. Художнику Михаилу было поручено взять шефство над малообразованным штабным писарем. Вообще-то Никита никакого шефства над собой никогда не терпел, но тут пришлось смириться: во-первых — это приказ командира, а во-вторых- преимущество в вопросах эстетического образования у Михаила было безусловным. Так они с Мишкой и познакомились по-настоящему, до этого времени только кивали друг другу при встрече. Познакомились и быстро стали друзьями.