Фронтовое причастие. Люди и война

Поутру и даже днем обида не прошла, хотя Волхин мнил себя человеком, избавленным от злопамятности. «Зла нет, есть непонимание. Злиться глупо, понимать – утомительно. Проще забыть» – такую формулу он предложил сам себе, когда был моложе. Был такой период в жизни – «умничанья». Это уже когда отстроился здесь, у Ракомки, то «опростел». На людей по отдельности не обижался, разве что – на Светлану. А еще – на страну, на ее новейшую историю и власть целиком. Ладно.

Само собой, псу он наготовил варева, остудил немного, выставил наружу. Но животное даже не притронулось к еде – ни сразу, ни днем. «По Хозяину тоскует», – сердито сказал себе Волхин, отогнав подозрение, что и пес мог обидеться на него. Пообедав сам, Виктор Иваныч, все-таки озабоченный отказничеством Шарона, подошел к нему с котелком, почесал за ухом, но пес отстранился.

– А, так ты! Ладно, давай иначе зайдем.

Он взял телефон и набрал номер Львова. Услышав в трубке глухой мужской голос, он не признал знакомого.

– Саша, ты?

– Я, а кто же еще? Хотя надо глянуть в зеркало, чтобы убедиться…

Волхин догадался: «старлей» накануне нещадно пил. Отвык у себя на озере от московских-то порций.

– Вечер с боевыми товарищами равен удару тяжеловеса по печени? – пошутил он, хотя на собственных губах – горечь. Мог бы Львов пить с ним, а не с какими-то приятелями. Или лучше бы к дочери заехал-зашел, вместо того, чтобы по ночам колобродить.

– К Светлане-то заедь, – не дождавшись ответа, напомнил он.

– Извини, Иваныч, не успею. Отбываю. Я твою посылку своему бойцу передал, он завезет и не забудет. Он у меня надежнее немецкого фельдъегеря.

«При чем тут немцы, при чем тут егеря! Мало на мою голову одного немца, так ты даже простую просьбу не выполнил! Попробовал бы у меня в отряде забухать»! – резко взвинтился Виктор.

Все вокруг, все в дурацком человеческом мире происходит теперь само собой, без его участия – на Украине русские воюют дурацкую войну, хотя по уму, по его разумению, давно, еще при советской власти, обязаны были прихлопнуть бандеровскую гадину. Дочь живет свою жизнь с маслом по сотне за сто грамм, с танцами. Чертов пес-немец – не желает подчиняться и смотрит новости о войне. И даже Сириус отказывается соблюдать привычный миропорядок. Весь вселенский хаос обрушился на виски Волхина, и он ощутил себя дряхлым трехмерным Человеком, испытал на себе всю тяжесть истинного стариковства.

– Иваныч, ты что там засопел в трубку? Не молчи, дай позывной посредством голоса. Огорчился? Прости. Незачем я Светке, несвежий и пустой. Сам посуди. Не на курорт еду, надо быть пустым и злым. Ты же знаешь…

Волхин облокотился на качкое перильце, ограждающее террасу. Подумалось, что надо укрепить, и такое практическое соображение успокоило секундное смятение души и кровообращения.

– Злым, пустым, – ответил он. – А то мы здесь все полные и добрые… Простую просьбу… Ладно, бог с тобой, она тебе не сестра и не дочь, в конце концов. Я с другим. Скажи своему фрицу пару ласковых, а то не ест, не пьет. Развел тут тоску по хозяину. Нет, чтобы женщина по тебе тосковала, Саша, а то собака… Я ей сейчас трубку дам, убеди уж, будь ласков…

– Вот как… Каждому свое, Иваныч. Вот победим чертей, там пусть и женщины поплачут, потоскуют. А мне пока и пса моего довольно. Чем ты его… расстроил?

– Вот еще, расстроил!.. Это он меня расстроил. Так что, будешь с ним говорить?

– Валяй, Иваныч. С похмелья только с Шароном и разговаривать. Ты еще спеть с ним предложи…

– Ты, Саша, не дерзи мне, еще молод. Что-то все взяли за моду меня жизни учить. Даже твой немец свои порядки наводит. Телевизор сам смотрит, программы переключает. А жрать – так нет. Голодовку объявил, упрямец. Беспредел.

– Ах вот что! Ну, Виктор Иваныч, давай мне этого иждивенца. Сейчас пару ласковых от меня услышит…

Волхин приблизился к Шарону, присел на корточки и включил громкую связь – так-то он обычно беседовал, прижав телефон плотно к уху по давней привычке, оставшейся со времен телефонов с большими ушастыми трубками, что были приделаны к аппарату гибкими – с мелкими колечками – шнурами-ошейниками. Пес отворил одно веко, затем другое, а когда над самым затылком раздался глухой голос Хозяина, он вздрогнул, разинул пасть и высунул язык, который влажным кончиком коснулся стопы Человека. Волхин пошевелил большим пальцем.

– Ты ешь давай, не выпендривайся. Не подведи меня, договорились же по-человечески! Все, мне некогда тебя воспитывать, я на войну еду, или забыл? А тебе было поручено за домом Иваныча следить, за порядком. И его не огорчай. А то он сам тебя огорчит до невозможности. Если включит полковника – пеняй на себя. И все, давай без прощаний взасос, дружище. Жди меня просто…

Волхину показалось, что Львов что-то еще хотел сказать, да передумал. Виктор Иваныч тоже не нашелся, как продолжить; так они в тишине подышали в трубки. Львов первым нарушил молчание.

– Ладно, Иваныч, сладишь. Поладите. Бывай. Мне только «колготки натянуть» – и по делам. Санчо Пансов у нас нету, мы бронники со шлемами сами достаем.

– То-то и оно, что сами, а не министр обороны. Дожили…