Газета Завтра 220 (7 1998)

Для характеристики властителя — другие слова: “он скрежещет, хрипит, рычит, стенает”. “Медведь на пасеке”, “сверхмощный и сверхъядовитый гормон”. “После него — разор и опустение.” Это завистливый жадный жестокий деспот. Единственно, чем ценен властитель — это умением накапливать богатства и военную мощь, но совершает он это по-варварски, не зная ни моральных преград, ни физических пределов накопления.

Властителю силятся вторить его многочисленные тени — не имеющие собственной воли, они слепо повинуются своему владыке и часто оказываются страшнее самого властителя.

Но это лишь типология, в реальности нет ни абсолютных гармонителей, ни стопроцентных властителей. В каждом человеке присутствуют оба начала, в разных пропорциях. В одном — лишь малая червоточина властительства, а другой почти полностью проеден злым червем. Таким его воспитали родители, близкие, все общество. Надо избавить человека от властительства, взлелеять в нем созидательное начало, гармонителя — и тогда изменится мир.

Что ж, до анафемы чуждых ему людей Малышеву дела не было: кто они ему? Гораздо больнее было то, что первым в борьбе дрогнул его старый друг Александр Семенович Дремов, научный редактор малышевской монографии. Его припугнули лишением партбилета, если книга выйдет, и Дремов принялся задерживать Малышева, просил переработать один параграф, другой, что-то убрать, что-то снять. Философ резал по живому, но все выполнял — книгу нужно было издать. Наконец, сократив свой труд на треть, Малышев выполнил все требования друга. Для того, чтобы Дремов поставил свою подпись на отредактированной рукописи, договорились встретиться в главном здании МГУ.

Малышев рассказывает: “Заходим в пустую аудиторию, я говорю: “Саша, давай, подписывай”. “Нет, знаешь, не могу!” “Но в чем дело?” “Не могу, и все тут.” У меня помутилось в голове. На окне стоял графин, граненый, тяжелый, с водой. Я видел перед собой только его матовое лицо и синюю жилку на виске. И единственная мысль была: графином — в этот висок. Я размахнулся что есть силы, чтобы его… уничтожить, этого редактора. Но когда я замахнулся, я ударил этим графином по острому бетонному краю оконного проема. Графин разлетелся вдребезги, и меня обдало холодной водой…

Мне стало жутко. И он стоит передо мной, бледный как полотно. И текут у него слезы. Я обнял его: “Саша, милый, — и у меня потекли слезы — что мы наделали! Что мы с тобой наделали!” И он, плача: “Давай… подпишу”. И дрожащей рукой подписал эту рукопись.

После тех событий мы отдалились, я даже не знаю, жив ли Дремов сейчас. Патологический трус, предатель из трусости, он стал мне не интересен, не с чем стало дружить.”

В истории человечества было три великих катаклизма, повлиявших на все последующее его развитие, — Малышев называет их: “три трагических кризиса по формуле “быть или не быть?” Это значит: уйдет ли данная ДСМС в небытие или выживет, возродясь в новом качестве?

Первый трагический кризис затронул еще нашего обезьяньего предка: природные катаклизмы поставили его на грань вымирания. Он действительно исчез как вид, однако успел совершить качественный скачок, стал человеком. Биологическая ДСМС превратилась в социальную ДСМС. Спасительным качеством только что появившегося человека явилась беззаветная материнская любовь, охватывающая все его существование. Любовь всех ко всем позволила человечеству выжить и утвердиться на нашей планете.

Материнская община матриархата, просуществовавшая более двух миллионов лет, была обществом гармонителей. Тогда не существовало ни подавляющего личность государства, ни воинов-поработителей, ни завистливых собственников, ни убийц и насильников. Матерь, стоявшая во главе племени, не принуждала, а советовала, руководствуясь принципом “так будет лучше”.

Но в конце концов наивная материнская любовь не смогла обеспечить выживания человечества: не обладая достаточными знаниями, она оказалась слишком слаба перед силами природы. И тогда, около десяти тысяч лет назад, в период второго трагического кризиса — “всемирного потопа” — на смену матери пришел хищный властитель — хозяин, надсмотрщик, в кратчайшие, по историческим меркам, сроки сумевший аккумулировать прибавочный продукт, спасти человечество от голодной гибели. Спас и поработил, окутав мир путами власти. Научные открытия и земные богатства пускал он на укрепление этих пут. Так на костях миллионов властитель создал цивилизацию, не претерпевшую качественных изменений до наших дней.

Монографию, несшую людям новое учение, все-таки напечатали — решением большинства кафедры. Но потом началась чертовщина, средневековье…

“Когда тираж — 6000 экземпляров — был набран, ко мне прибегает из нашей университетской типографии мальчик-практикант. Он начитался художественных частей моей книги и познакомился со мной, специально придя на кафедру. И вот в один прекрасный день он мчится на кафедру, запыхавшийся, отзывает меня в сторону и шепотом кричит: “Борис Тихонович! Вашу книгу грузят в самосвал, чтобы изрубить! Идемте быстрей.”