Газета Завтра 268 (3 1999)

слова мои, вы — кони, кони,

свирепо объезжаю вас.

Но время в звездах и кометах,

их разноцветия горят,

бушует год, играет лето,

а кони — в сказке говорят.

* * *

С огромной бочкой датская палатка,

дым из трубы летит, касаясь шатко,

железное нутро раскалено от зноя

Читаю Лермонтова — и над головою

полет орла и быстрота касатки.

Читаю Лермонтова... Зэков лики

тасуются, как вещие улики,

как знаки в беззаконном мраке.

Красноубийцы, — вот живые блики,

из глаз летят и огневеют крики.

Читаю Лермонтова вслух. Собаки

рычат у входа. Возглас: "Замолчать"

И смеркло слово. Кобелям звучать...

СТЕПЬ НОЧЬЮ

Ночь. Степь.

Ты слышал ли когда-нибудь

в распадинах, в оврагах, на равнине —

детеныши сосут природы грудь?

Остановись! Замри посередине,

почувствуй наслажденья

всхлип и всхрап,

и всплеск воды, и перебежку лап.

И тени хмурые вблизи видны,

и ржанье жеребенка издалека.

В логу, в кустах тумана поволока,

при волчьем солнце пашут кабаны.

Мышкует лис, двух перепелок спор,

рев выпи, скрип угрюмый коростеля,

сосцы травы хрустят,

трещат растенья...

Вдали упавшая звезда — костер.

* * *

Мне так тебя недостает,

что кажется, я упаду до срока,

как дерево, лишенное щедрот

земли, ее живительного сока;

что из души ушло тепло,

в ней пустота —

и мысль любая канет,

как будто время выгрызло дупло:

беда подует — и меня не станет...

Олесь Бенюх ИСПОВЕДЬ СТУДЕНТА

Я, ВАНЯ СИРОТКИН, погиб 3 октября 1993 года при штурме телецентра “Останкино”. Мне было девятнадцать лет и я очень хотел жить. Но милицейская пуля попала в самое сердце — и костлявая тотчас схватила меня в свои объятия. До сих пор я нахожусь в чистилище (обслуга говорит, что нас будут здесь держать, пока не прибудут главные виновники нашей гибели), и каждый год 3 октября я получаю увольнительную — слетать домой, хоть одним глазком глянуть, как там и что.

Вот и сегодня душа моя, в мгновение ока преодолев дистанцию в сто тысяч двести тридцать один световой год, оказалась в Москве, Третьем Риме, Оплоте Славянства. Раннее утро, редкие прохожие поеживаются на легком морозце, ветер швыряет им в лицо пожухлую опавшую листву, надсадно урчат зловонные моторы авто. Небо затянуто грязными тучами, из которых непрерывно сыплются мелкие жалящие капли. Я вижу величественные контуры восстановленного храма Христа Спасителя. Славное, богоугодное дело. По этому поводу у нас в чистилище даже праздник хотели объявить. Но святые апостолы велели с праздником повременить. Петр и Иоанн обратились с вопросом к самому Иисусу Христу: “Прежний храм был построен на гроши и копейки, собранные по всей Руси. Не вернее ли было нынешние-то деньги из казны сперва обратить на то, чтобы накормить, одеть и прибежище дать всем страждущим и сирым, а уж потом храм возводить?”

Вижу роскошные — мрамор, гранит, стекло — хоромы банков и фирм. Вижу коттеджи и виллы, тифозной сыпью вздувшиеся на теле матушки-России. И вовсе не то плохо, что они есть, а то, что встали они на деньги, ворованные, вынутые изо рта, отнятые у нищих и неимущих, слабых и беззащитных. Неужели я и друзья мои ушли из жизни, чтобы открылась зеленая дорога хапугам и рвачам, взяточникам и казнокрадам, ворам и бандитам?

Вспоминаю день 3 октября 1993 года. Утром позвонил Витек. Несмотря на воскресенье, решили отправиться в Alma Mater. Как всегда, встретились у метро, но до университета так и не доехали. В одном вагоне с нами оказалась Люська Гурьева.

— Ребята, — зашептала она, взволнованно озираясь по сторонам, — папа из Генштаба сегодня даже ночевать не приезжал. Позвонил в семь, сказал, чтобы из дома никто ни ногой.

— Ты и рванула?

— Ага.

Мы бывали у Люськи, видели ее отца — боевого генерала-афганца. А она, помолчав, добавила:

— Вот-вот войска в город введут.