Газета Завтра 268 (3 1999)

Мы вышли на станции “Китай-город” и прямо на платформе наткнулись на усиленный патруль военной комендатуры — два старших офицера и шесть солдат. Три юных лейтенанта-танкиста стояли навытяжку перед молодцеватым черноусым полковником.

— Немедленно отправляйтесь в часть, — услышал я его командный голос, когда он вручал им тщательно проверенные удостоверения. — И чтобы одна нога здесь, а другая там. Блядки отменяются. Понятно?

— Так точно! — согласно рявкнули танкисты.

— Видите, видите? — вновь зашептала Люська.

— Классная заваруха может получиться! — радостно выкрикивал Витек, когда мы мчались вверх по лестнице, перескакивая через несколько ступенек. — Возьмем реванш над “красно-коричневыми” за гражданскую. Ура!

— Ты же на мандатной при поступлении козырял тем, что твои предки-путиловцы чуть ли не Зимний штурмовали! — удивлялся я.

— А ты и поверил, ухи развесил, как ректор и его прихлебалы! — Витек хитро подмигнул Люське, кивнул в мою сторону. — Ну сам подумай, Нарышкины мы. Ты же не чета гэбэшникам вшивым, историю, чай, знаешь. От Натальи Кирилловны да ее брата Левушки род наш идет-тянется. А заводскими с хлеба на воду перебивались наши крепостные. Тоже все Нарышкины.

— На нашем курсе уже пять князей объявилось, — заметила Люська.

— Да у тебя же самого отец академик, — воскликнул Витек, — небось не из быдла.

Я промолчал. Он был из самого что ни на есть быдла — крестьянин-бедняк из Новгородской губернии.

— Пять князей да “новые русские”, да устойчивые демократы — все равно мало, — бубнил Витек.

— Все равно больше за “красно-коричневых”. Ты-то за кого? — вцепился он вдруг в меня своими огромными синими глазищами.

— Но этот хлеб,

Что жрете вы, —

ведь мы его того-с...

Навозом...

Витек недоуменно пожал плечами.

МЫ ВЫНЫРНУЛИ из-под земли на Старую площадь и сразу попали под яростные вихри шквального ветра, который то вдруг замирал, то, будто вновь собравшись с силой, с остервенением бросался на людей, деревья, здания. Метрах в тридцати, прямо против входа в метро, на мостовой стоял высокий старик. Простоволосый, в одной белой исподней рубахе и серых заплатанных портах, он держал в воздетой над головой руке большой медный крест. Развевались длинные сивые волосы, разметалась на широченной груди густая, до пояса борода. Могучим басом, достигавшим любого конца площади, он выводил: “Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, Святый Милосердный, помилуй нас!” За его спиной стояли, нерешительно улыбаясь, два милиционера. Борцы-тяжеловесы — лица цвета красного кирпича, ладони с ковш экскаватора — они пытались ему что-то деликатно внушить. А он, будто и не замечал их вовсе, продолжал и продолжал повторять слова молитвы. По правой стороне движение было перекрыто. Там, вверх к Лубянке, тянулась негустая толпа. Люди несли свернутые красные транспаранты портреты Сталина, пачки с листовками. Серые лица, тусклые взгляды, угрюмое молчание.

— О, козлищи прут. Де-мон-стран-ты, — послышался насмешливый голос за спиной. Я обернулся и увидел молодого парня в добротном, до пят пальто из верблюжьей шерсти. Желто-сине-бордовый шарф, золотистые замшевые штиблеты, на запястьях обеих рук массивные золотые браслеты. Он стоял, прислонившись спиной к церковной стене. Рядом с ним, обнимая его за шею одной рукой, улыбалась миловидная девушка в изящной черной шляпке с вуалеткой и светло-лиловом пальто-балахоне.

— Народ идет, — тихо возразила ему пожилая бедно одетая женщина, державшая за руку маленькую девочку. — Голодный, обобранный, нищий народ.

— Народ? — небрежно переспросил парень, неспешно переложив во рту жвачку слева направо. — Народ, который позволяет, чтобы его обгайдарили и прочубайсили, он и есть народ-козел.

— А эта страна, — вставила девушка нараспев неожиданно низким контральто, — страна-свинья!.

— То-то ты ряху таку отъела, — добродушно усмехнулся, смахнув пивную пену с пышных пшеничных усов, средних лет мужик в замызганной брезентовой спецовке и резиновых сапогах. На волосатой груди синел наколкой боевой капюшон кобры. И вдруг озлобился, остервенело шваркнул недопитую бутылку на тротуар, смачно сплюнул:

— Врешь, жаба! Свинья — и та не гадит там, где кормится.

— Ах ты, сучонок, — угрожающе взвыл парень в верблюжьем пальто. — Ах ты пьянь подзаборная! Я тебя враз манерам научу!

— Врежь ему, Костик, врежь по яйцам! — вдохновила парня контральто. — Тоже мне пролетарий вшивый нашелся.

Костик подскочил к мужику в спецовке, широко размахнулся, однако от удара его мужик неожиданно проворно увернулся. Костик же получил сокрушительный встречный хук в левую скулу и откинулся навзничь. Контральто превратилось в дискант:

— Убивают! Милиция, демократию убивают!

Тотчас как из-под земли появились рослые курсанты Высшего училища МВД.

— Вульгарная уличная драка, — поморщился Витек. — Поглазели — и будя!