Газета Завтра 271 (6 1999)

...Он снова отдыхал. Он заметил, что отдыхает теперь слишком часто, но иначе уже не мог — силы ушли. Он посмотрел вниз. Там было сплошное серое пятно, слегка подкрашенное разноцветными бликами. Ни единого человека не различить. Он посмотрел вверх. Но и там разглядеть ничего не смог — только сумеречный полумрак. Он не знал, сколько времени прошло. Мысли в голове путались, переплетались, рвались. Он снова посмотрел вниз. В глазах рябило. И это темное пятно внизу, он знал, что это толпа, что это люди — его соперники, но сейчас ему вдруг захотелось быть с ними, пусть и неудачником, но — с людьми. И он подумал, что если разжать руки, то он будет с теми, кто внизу. И тогда он отпустил канат. И стремительно полетел вниз. Все быстрее и быстрее. И пока он падал, в голове пронеслись знакомые, родные и совершенно чужие, которых он и не видел никогда, лица... Какие-то видения. И все это слилось в одну картину. И в этой картине отразилась вся жизнь его. И последнее, что он увидел, — лето. И река. И он сам, мальчишка, в этой реке. И яркое-яркое солнце. Оно ослепило. Свет сделался таким ярким, что погрузил все вокруг в темноту. И последним словом его, вырвавшимся из самой глубины груди, нет, из души, звериным воем, было короткое слово: мама!

Он не знал, что внизу, над полом, под самым канатом, растянута сеть. И под громкий облегченный хохот толпы врезался в эту сеть. Но он не поднялся — он был уже неживой. Он умер в падении: сердце не выдержало полета.

...В зале пусто. Толпа разошлась. Только в центре зала свисает равнодушный канат. Завтра будет все сначала. И если неудача — то и послезавтра. До тех пор, пока кто-то не доберется до вершины. И каждый тешит себя мыслью, что этим счастливчиком будет — он.

Олег Кузнецов ОТ ЗЕМЛИ К НЕБУ

В Международном Славянском центре, что в Черниговском переулке, до 20 февраля работает выставка Сергея Михайловича Харламова, православного художника-графика.

Строгановка в свое время взрастила художника; по его признанию, и он, и его друзья были “западниками” — старательно изучали западную культуру, рылись в журналах вроде “Домуса” или “Гебраус график”, а русское искусство знали поверхностно. Любили творчество Сальвадора Дали, Де Кирико, Пикассо. В сюрреалистическом виделось тогда нечто загадочное и романтическое. Закончив Строгановку, художник по инерции продолжал работать в этом направлении. Он изучал З. Фрейда, собрал почти полное собрание (восьмитомник) его сочинений. “Психоаналитические этюды”, сознательное и бессознательное, символика сновидений — все это тогда очень интересовало художника, но сейчас он рад тому, что “все это закончилось тогда”.

— Поехал я однажды в Борисоглеб, в Горицкий монастырь, по дороге вдруг увидел затопленный храм. Для моего сюрреалистического мировоззрения это было страшно интересно, напоминало фильмы Феллини, и все это казалось мне тогда неким сюрреалистическим сюжетом (прости, Господи!). Приехал в мастерскую, стал работать и создал вот этого “Пловца”. Фигура плывущего мимо затопленного храма — фигура “духа воды” с лицом мошенника — безусловно, языческий персонаж. Много было затоплено “бесперспективного”: Макарьев, Калязин и т. д...

Я любил выезжать на Север и, естественно, под это подыскивал и поэтов себе: В. Хлебников, “Венера и шаман”, например. От православия я был в то время далек. Это был мир, в котором я жил тогда, я от него не отказываюсь, потому что глубоко убежден, что путь художника от земли к небу.

Вот Перов, например, с каких картин начинал? С “Крестного хода”, где икона вниз головой, священник пьян, или “Чаепитие в Мытищах”, где сидит располневший батюшка, а перед ним — инвалид войны 1812 года; картина “Трапеза”. Случайное он возводил в типическое, в символ. А последняя работа — “Христос в Гефсиманском саду”, где отчетливо видно раскаяние художника за прошлые грехи. Удивительно, что и у Куинджи последняя работа тоже “Христос в Гефсиманском саду”. Если художник настоящий, живет в ладу с миром и Богом, думает о народе — происходит преображение, покаяние.