Газета Завтра 271 (6 1999)

И рыбка уж ему бессменно служит, выручает всюду. Какая-нибудь там Чечня или расстрел парламента, или иная кровь, типа хмельной мочи, случится — вся пресса уже извопится: амба, неминуемый провал! Ан нет — всегда в итоге триумф ельциновской демократии! И вроде делает все мимо, не туда — но словно само пространство искривляется и в точку бьет. Уже кровищи больше всех тиранов прошлого пролил, уже и та одна шестая эпидемиями, голодом, разбоем тает на глазах — а все ему альтернативы нет!

Но уж и он ту рыбку, свет-валдайку, холит, как зеницу ока бережет, не щадя ни казны, ни чего прочего. Ей на пирах кумиры публики хвалы поют; в ее честь храмы возрождаются, спеша наперебой золотом маковок, как встарь досрочной посевной, откозырять. И если с редкого уж самолета, что долетит до середины страны без аварии, смотреть — вся Русь покрылась этой золотой, среди дырявых хижин, чешуей.

А уж охрану по Валдаю навели — никаким тоже тиранам прошлого не снилось. Головорезы из элитных сплошь подразделений — и чуть не впритирку по периметру стоят. Ради чего пришлось, конечно, армию и погранслужбу оголить. Но коль уж рыбка завелась в пределах внутренних — нет смысла на каких-то дальних и все больше спорных шельфах сторожить.

Хотел из ревности на это что-то вякнуть Коржаков — окруженный уже новой свитой Ельцин и согнал его враз со двора. Но так как старые связи — неистребимые, как сама русская душа, у экс-слуги все же остались, вот что он смог дальше разузнать.

ПРИПЛЫВАЕТ, ЗНАЧИТ, КАК-ТО Ельцин к рыбке, а та ему и говорит: “Вот, кстати, тут одна платежка для тебя”, — и хлюсть ее на борт казанки плавником. Ельцин как глянул — у него глаза на лоб и вылезли: “Ты охренела? Кто ж тебе такую, понимаешь, контрибуцию заплатит?” А та: “Не говори! Охочих много, мало избранных. А выборы, ить демократия, они всегда, как танки, на носу. Смекаешь?”.

Повесил тут рыбак, уже другого рыбака предчувствуя издалека, свой сизый нос. Все понял он — и молвит: “Не я, выходит, тебя приловил, а вовсе ты меня на золотой крючок поймала!” А та еще с такой издевкой, как передает не без злорадства Коржаков: “Да ты не дергайся, нутро побереги, чай, не казенное!”

И вот пошла в стране такая пьянка, что зарезали и съели с голода последний огурец. А что против поганых чар поделаешь? Да ничего! Уже и детям комбикорма нету — а все соки только выжимают в мотыля да в мотыля! И стал этот мотыль, который рыбка, не переводя дыхания, все жрет и жрет, всему кумир и голова. Кто присосался к нему — еще и дышит; вокруг него и мастера культуры, и все криминальные разборки, горы трупов — в общем, сама жизнь. И гонят его, бриллиантовый, рубиновый, кровь так и сочится, через всю страну до разожравшейся уже до какого-то лохнесского чудовища валдайской гидры.

Не думал Ельцин, все же нет-нет мня себя спасителем Отечества от еще худшего прохвоста, что до того дойдет — уже не он, когда захочет, едет к ней, а она, когда заблагорассудится, его к себе зовет. И он сидит в кусте, указанном когда-то Коржакову, день, другой, удильник взяв, чтобы от свиты не так стыдно было, ждет приема. А кликнет его это чудо, оказавшееся, как неподдельно сокрушается сказитель, настоящим юдом, — по матери все и в порядке приказном: “Назначь такого-то на пост такой-то, твою мать!” Так он же, только заикнется Ельцин, гражданин совсем другой страны, Израиля, к примеру. А та: “Молчать! Не рассуждать, а исполнять, твою мать!” И он страдает про себя, конечно, страшно, а куда деваться — исполняет.

Втайне надеялся еще, что либо эта тварь уже нажрется наконец, либо вовсе с пережору лопнет. Но та через свое жерло, ставшее ужасом и черной дырой каждого бюджета, давай добычу обращать в недвижимость — и все больше по окрестностям Рублевского шоссе. Где у нее на подставные рыла и родню поперли, как грибы из-под земли, дворцы — куда там старый Ельцин на берегу Исети! И едешь трассой, панорама открывается: бюджет налево — за тот год; бюджет направо — за другой.

Ну и режим там тоже будь здоров. Шакалы в масках — то ли люди, то ли нет, вдоль всей дороги: шаг в сторону — стреляют сразу, динамитом разрывают на куски. И журналистов любопытных, правоохранителей, не взявших сразу в толк, там жутко полегло — пока, наконец, в толк не взяли.

И ВОТ, ЗНАЧИТ, терпел Ельцин, терпел все это долго — но и его могучему терпению пришел конец. Взыграл в нем старый, еще партноменклатурный, гордый дух — и он затаил его до очередного вызова с Валдая.

Клич поступает, прихватил он кой-чего с собой — и туда. Засел в кусте, даже удильником махать не стал, только своей минуты ждет. И вот — зовут. Достал он перво-наперво из-под полы чекушку, опрокинул для отваги — и за весла. Доплыл до рыбины — а она, как свинья в ванной, разлеглась через весь плес, куражится, очередную пакость вымышляет. Но не успела раскрыть пасть — Ельцин восстал во весь свой богатырский рост, да как заорет: “Молчать! Не верещать! Я тебе покажу, ротан поганый, кузькину мать!”