Газета Завтра 299 (34 1999)

Неплохой улов в Воронеже.

БУНКЕР СТАЛИНА... В самом звуке — эпоха. Когда-то вся страна была бункером, неодолимым для внешних сил, катакомбой древних христиан в их втором, русском пришествии. Но это бетонное сооружение в центре Самары на сорока метрах глубины — самый настоящий бункер времен Отечественной войны, выкопанный для верховного главнокомандующего московскими метрострои-телями. Что ни метр под землю, то год истории долой. И когда входишь в копию кремлевского кабинета, рука невольно тянется ко лбу — перекреститься. Сильнейшее религиозное чувство никакими вентиляционными установками не выветрить отсюда. До девяностых годов консервировался здесь дух Сталина, никто в Самаре не догадывался о существовании этого «объекта». Теперь сюда валом валят экскурсии. Желающие плюхаются в сталинское кресло. Можно посидеть на месте Берия. Двое самых утонченных наших, когда-то диссиденствующих интеллигентов, содрогнулись и пулей вылетели вверх. Остальные притихли. Слышно покашливание. Шепот. А Николай Александрович Сорокин в шортах и шлепанцах-вьетнамках влетел в кабинет будто к старому приятелю. В прохладе подземелья очки зафиксировались на носу в нужном месте, не слезают. Звонкий, пронзительный голос Сорокина весело разносится по убежищу:

— Надо возродить понятие «врага народа». Фактически остается только озвучить. Мы, патриоты, должны решиться на это.

Великовозрастная пионерка-анпиловка восторженно ударила в ладоши и стала подпрыгивать. Вдохновленный такой поддержкой Сорокин, оттолкнувшись от времен той войны, разразился антиамериканским спичем:

— На военных поставках союзникам американцы заработали 330 миллиардов долларов золотом. В Америку союзники свезли «на сохранение» весь свой запас золота. Двадцать четвертого июля в Бреттон-Вудсе было решено поддерживать курс золотого обеспечения доллара. Но за послевоенные двадцать лет американцы отпечатали 800 миллиардов не обеспеченных золотом долларов. За эти «бумажки» они приобретали реальные ценности. В любое время напечатанная масса долларов может хлынуть обратно в Америку. Тогда Россия на свои полновесные рубли купит вагон макулатуры — американских долларов, и погасит все долги!

Не хватало только кавказских, сталинских интонаций в речи Сорокина, а все остальное — сжатость мысли, скрытая мощь и дерзость замысла — наличествовали.

Здесь в Самаре у Сорокина — семья, дом, офис. Есть отчего расцвести человеку и возвыситься. На улице он даже напялил на голову легкомысленную соломенную шляпу с цветочком за ленточкой тульи. И по городу шагал, как по собственному дачному участку: ширк, шлеп, тра-ля-ля. На спуске к Волге, увидав торговку яблоками, стал стрелять у нас деньги.

— У кого есть пятерка?

Мы несколько опешили, ибо при всей широте натуры нашего благодетеля и вообще космичности масштабов его мыслей, он, как все деловые люди, оказался скуповат в мелочах и не начислил нам карманных расходов. Кормил замечательно, покупал солярку для автобуса, расселял в гостиницах, платил за экскурсии и арбузы. Но не больше. Где же было взяться у нас свободной пятерке после долгого пути?

Его расторопная секретарша сунула ему в руку требуемую купюру. Торг состоялся. Каждому вышло по половинке яблока.

А к Сорокину тем временем подскочила нищая. Так он аж помрачнел, будто его проволокой скрутило, дыханье зашлось. По всему было видать: нищих он не терпел. С попрошайкой, как с сестрой по классу, остановилась наша анпиловка, но тоже не дала ей копеечку, а стала агитировать за «Трудовую Россию».

НУ, А УЖ ПО ВОЛГЕ, на палубе трамвайчика, Сорокин всякие песни подтягивал, а если слов не знал, то раскинутыми по бортам руками ударял по перилам в такт, как говорится, «балдел» от лесистых жигулевских гор и волжских вод цвета яркой болотной зелени.