Газета Завтра 311 (46 1999)

Патриарх Никон вместе с другими участниками кружка боголюбцев планирует контрнаступление, но падает жертвой интриг агентов западного зла. Начав с благих намерений, он сам становится инструментом чертей, закладывающих (по свидетельствам староверов) в его черные бархатные стельки святые символы Православия — восьмиконечный крест, образ пресвятой Богородицы. Желая волюнтаристски распространить Московскую онтологию спасения на регионы, уже подпавшие под тлетворные влияния зла, он ненароком опрокидывает лампаду русской святости. Но довершают гибель Руси те, кто приходят за ним, низлагают его и окончательно разрушают основы последнего островка спасения, Святой Руси, Третьего Рима. Это — фатальная дата, число зверя — 666, собор 1666-67 годов. На нем низвержен Никон, анафематствованы восьмиконечный крест, сугубая аллилуйю, исконное православное двуперстие — великий мистический знак подлинного молитвенного перстосложения. Отныне антихрист воцаряется и у нас на Родине. Зло заливает последний очаг света. Трагедия человечества, начатая праотцами в Эдеме, доходит до своей последней границы.

Великороссийский Вавилон

Староверы-странники радикальнее других воспринимают произошедшее. Триумф зла в России и в мире абсолютен. Церковь может быть только бегствующей, только скитальческой, только скрытнической. Так рождается учение о Беловодье, о “блуждающей Москве”, о параллельной Родине, что не только не тождественно, но обратно тому “Вавилону”, который воцарился в официальной, “кадровой” России.

Бегуны распознают часть т.н. “расчлененного антихриста” в Петре Первом, находят его знаки в календаре, на государственных бумагах, на монетах и на бумажных купюрах. Они жгут паспорта, бегут от российского Вавилона прочь — к тайным пустынным, почти не существующим в материальном мире, норам Беловодья, к удалившемуся в леса, пылающему Третьему Риму. Они мучат и жгут себя, отдают перстное — перстному, подгившее — гниению; скрывают от жалящей обезумевшей скотины омертвелой апостасийной государственности дрожащую лучину исконности и истинности.

Сакральная география бегунов предполагает, что древнее зло теперь раскатало свое присутствие повсюду, сломав последние печати. От него уже нигде не скрыться, никуда не деться. Его парализующая хватка давит взыскующий спасения дух человека повсюду. Бегуны видят мир как пространство воцарения “духовного антихриста”. Его следы повсюду, он наложил свою смоляную тягучую тень на чиновников и обывателей, на знать и на простолюдинов, на попов и беснующихся сектантов, на дела людей, на их инстинкты, на их мысли. Он отравил своим дыханием реки и озера, сделав проблематичным, непростым даже последнее таинство, которое осталось у согласа странников — таинство святого крещения.

Люди?

И противопоставить этому ничего. Так бегуны дошли до признания добродетелью поста до смерти, добровольную красную смерть от шелковой подушки, смертельный дикий труд против всех сил и возможностей, скитания и пытки от властей. Духовный антихрист не шутки. По мере расширения его вотчины в бытии сокращается пространство света человеческой души. Иерархии зла страшно описаны в базовом религиозном тексте странников “Цветнике” старца Евфимия — основателя этого толка. Люди, которые нас окружают теперь, уже нелюди, учит старец. Это “иконы сатанины”,”телеса демонские” и “трупы мертвые”. Вот что с ними сделал духовный антихрист: извратил он, окаянный сын погибели, саму природу человека, пришедшего в мир в тяжкие последние времена. “Духовные” — иконы сатанины” — учат вроде бы добру, а под митрами рога прячут, заставляют кланяться “иному богу” (новообрядческое написание “Иисус” через два “и” понималось староверами как “ин Icуc”, то есть “другой Iсус”, не “наш”, не подлинный, первый Iсус, а его черный никониянский адский двойник), креститься бессмысленной еретической щепотью, на просфорах метят “латинский крыж”... Все это латынско-папежские новины, защищать которые может только “сатана” с Запада.

“Телеса демонские” суть дворяне, аристократия. Выполняют они отчужденную волю богооставленного Государства, лишь пародирующего святость Московской Руси. Они — псы Вавилона, движимые конформизмом, растленные темным духом Санкт-Петербургского космополитического уклада. “Скобленые рожи”, “инородцы”, “шуты”... Импортный антирусский класс деспотичных романовских надсмотрщиков над оживленными суррогатом жизни сынами могил.