Газета Завтра 321 (4 2000)

— Какое счастье! Пусть я буду одиноким, но не в этой страшной компании.

Он понял, что водитель — это Сатана, и автобус несется в ад.

И поэтому я с Володей Личутиным абсолютно согласен. Что такое национальное? Это оперение природы. Это ее смысл. Если ободрать всех чудных птиц — фазана, павлина, соловья, орла, то будут просто бесформенные и похожие друг на друга тушки. Все будут похожи на ободранных куриц в кулинарии.. Конечно, реакция на эту страшную механическую цивилизацию, на эту бойню души — есть бегство в национальный халат, в национальную песню, в национальную культуру. Я написал такое произведение "Горькая беседа двух мудрецов в диких травах...", и там описал эти чувства потери национального в человеке. Я соскучился по русскому костюму, по косоворотке, по сапогам, по наборному ремешку. Когда я читаю описания этих нарядов у Бунина или у Толстого, я плачу. Национальный костюм — это оперение нации. И эти выдранные перья у русских делают их похожими на павлинов в нынешнем заповеднике в Пицунде, где они бродят с выдранными хвостами. А хвосты дельцы пустили на продажу. Так и наши таджикские хвосты пустили на продажу. Эпоха исчезновения национального оперения даром для человечества не пройдет. Личутин прав. За национальной одеждой так же неизбежно исчезают национальная культура, национальная философия.

Мне сегодняшнее собрание очень нравится. Я вспомнил раннее утро, не помню, почему я оказался у резиденции Патриарха где-то в шесть утра, может, кого-то провожал. Я увидел огромную очередь людей (это в шесть утра!). Они стояли на благословение к некоему владыке — митрополиту, приехавшему издалека. Стояли бабушки, офицеры, даже какие-то женщины отнюдь не богомольного вида, как бы покаявшиеся проститутки... Стояли люди, чтобы встретиться с этим владыкой. Да, ключи от русской истории и от русского духа находятся у святых отцов. Я потрясен недавней статьей отца Дмитрия Дудко в "Завтра". Праведники чувствуют, что чаша страданий, чаша горя народа переполнена. Поток слез унес под новый год Бориса Ельцина и унесет еще многих...

Но и писатели демонстрируют дар, данный Господом. И я ждал от Володи Личутина, который из нас, очевидно, наиболее близок к народу, к народному восприятию, — что он скажет. Я преклоняюсь перед простыми деревенскими людьми. Я уверен, что описанные Володей Личутиным русские глубинные люди несут священное знание. При родниках, при истоках решают судьбу устья.

Александр ПРОХАНОВ. Хочется поговорить о ситуации у нас двух культур, которые образовались после слома советского монолита. То, что мы, здесь сидящие, оказались в одном стане, — это тоже очень интересно осмыслить. Почему мы оказались вместе. И почему, например, такой национальный писатель, как Виктор Астафьев, оказался в другом стане. Почему былые друзья — Белов и Астафьев — разминулись, почему наш в прошлом хороший товарищ Володя Маканин абсолютно ангажирован новой властью, встроен в прозападную элиту? Помню, меня поразил Андрей Битов, когда в 1992 году во всеуслышание заявил: "Ну, наконец-то наступило время, когда русская культура находится в союзе с властью".

Это же было сказано накануне 1993 года и в адрес уже полностью проявившего себя ельцинского режима. Какая культура оказалась воедино с ельцинской властью? Уже рушилась страна, уже шли локальные войны в "горячих точках", назревала трагедия Дома Советов, и все, кто хоть чуть-чуть имел некую прогностическую точку в пупке или имел провидческий теменной глаз, он видел назревающую катастрофу. Конечно, это сложный, тонкий, деликатный, но одновременно и в чем-то грубый и конкретный вопрос. Там, в той культуре, где оказались Битов и Маканин, было тепло. Раздавались премии, отворялись апартаменты, делались публикации на иностранных языках, распределялись гранты. Там все эти годы царили литературные субтропики, в поле той культуры жилось сладостно, хорошо и вольно. Те, кто попадал на эти тучные поля, были щедро награждены, напоены этой либеральной золотой гнилью. Золотым тлением, которое во многом и усыпило их художнический инстинкт, их творческий дар.

При этом другая часть культуры — назовем ее условно русской патриотической культурой — оказалась отторгнутой властью от общества, от средств массовой информации, брошенной в катакомбы... Ее поместили в сырые неотопленные палаты, где была плесень и ползали мокрицы. Время от времени туда стреляли из гранатометов. И только теперь я понимаю, какое это благо, какое это счастье — оказаться в катакомбной части культуры.

Только благодаря этому страшному давлению на меня, на мой народ я имел возможность почувствовать себя по-настоящему гражданином, вне господствующей либеральной культурной энтропии.