Газета Завтра 431 (8 2002)

Именно так — провал. И капитуляция. Перед настоящим и будущим. Конъюнктурное извращение прошлого. Неспособность осмыслить не только социальные процессы, но и травмы, изменения в психологии человека, причины и следствия смены ориентиров в системе ценностей и жизненных целей. А главное — художественное бессилие, умело маскируемое порою даже изощренной игрой приемов, паразитированием на творчестве великих предшественников, развязным стебом. Вся эта массовая и "не для всех" продукция, заполнившая прилавки, экран и галереи, получающая даже премии и усиленно навязываемая СМИ, в сущности, муляж, имитация творческой деятельности. Там нет подлинной страсти, "драйва", "гибели всерьез"… Мы, современники и свидетели жуткого представления: на фоне недосягаемых Пушкина и Лермонтова, Достоевского, Толстого, Чехова, Платонова кривляется, витийствует, заклинает, хохмачествует толпа карликов — карманный бомонд безнационального криминала, жирующего на крови и слезах России.

После публикации несколько лет назад философского романа "Колодец пророков" от Юрия Козлова был ожидаем прорыв не столько даже к дальнейшему исследованию и воплощению тончайших мутаций души человека за минувшее катастрофическое десятилетие (прозаик блестяще делал это от книги к книге — "Имущество движимое и недвижимое", "Геополитический романс", "Одиночество вещей"), сколько к выявлению средствами романа сдвигов в социуме, технологий управления общественным сознанием, средой обитания людей, временем и в конечном счете самой историей России и человечества.

"Проситель" прочитывается, как пролог к грандиозному замыслу "Реформатора", где действие уже не вращается вокруг судьбы какого-то одного главного персонажа, а свободно сквозит из прошлого в будущее и обратно, охватывая целые страны и эпохи. Если "Проситель" — обнаженное танго одинокой неприкаянной души, неустанно кружащей вокруг вопроса о смысле человеческого существования в мире, где царственно правят Деньги, то "Реформатор" — трагическая трехголосная фреска, обретающая почти эпические интонации в откровениях о конце гуманистического миропорядка. О власти торжествующих демонов.

А пока механизм власти денег — вот, что пыта

ется понять герой "Просителя", маленький нелепый человечек, писатель-фантаст Руслан Берендеев, своей фамилией символично отсылающий память читателя в заповедную глушь теперь уже легендарных заволжских лесов. Почти сказочный случай и приводит его к богатству, в круг международных дельцов, где Берендеев — чужак, да к тому же еще опасный, так как не до конца утратил в себе человеческое. Только смерть может быть ему спасением из этой действительности, где "деньги" — это сила, "лишающая мир логики, уводящая от наказания виновного, заставляющая страдать невинного, разрушающая все мыслимые причинно-следственные связи, вынуждающая ползать на брюхе праведного, торжествовать порочного, демонтирующая государства, иссушающая недра, сгоняющая людей с лица земли, плюющая в души законопослушным, ликвидирующая как класс стариков и детей"… И Берендеев сам "заказывает" и оплачивает себе смерть, поступая вполне по законам своего нового окружения.

В "Реформаторе" смерть предполагается "заказать" целой стране, вернее тому, что от нее осталось в результате десятилетий сознательных реформаторских вивисекций.

Эта страна — Россия…