Газета Завтра 753

Наш телефон: [phone];

e-mail: [e-mail];

электронная версия: http://zavtra.ru/

Главный редактор — Владимир БОНДАРЕНКО

Владимир Бондаренко ЖИТЬ И ВЫЖИВАТЬ ДОСТОЙНО К 70-летию Леонида Бородина

Леонид Иванович Бородин из тех редких людей, кто сумел и жить, и выживать достойно. Более того, сквозь все свои лишения и житейские тяготы он пронес гордо, по-гумилевски, свою мечту и, кажется, осуществил к семидесятилетию многое из задуманного. Одни могут ужаснуться тем страданиям, которые выпали на его долю, другие могут искренне позавидовать его постоянному везению.

Ну ладно, первый тюремный срок по меркам существовавшего государства был вполне законным: мальчишки собирались свергать власть и чуть ли не готовились к вооруженному восстанию. Нынешний Леонид Бородин, пожалуй, сам признает право государства на такую защиту. Сам готов себя же и осудить. Но второй тюремный срок, ужасающий по своей жестокости, (десять лет лагерей строгого режима и пять лет ссылки) был дан писателю за литературные произведения, которые и от политики были достаточно далеки. В том числе и за невинную прелестную детскую сказку "Год чуда и печали", вышедшую в издательстве "Посев". Леонид, по вольности духа своего не делал разницы между различными заграничными изданиями. И не хотел понимать, что за книгу, вышедшую где-нибудь в "ИМКА-пресс", его могли просто пожурить. За публикацию в максимовском "Континенте" могли попортить нервы. Но за книгу сказок, изданную в издательстве НТС "Посев", давали огромные тюремные сроки. Я, хорошо знакомый со стариками из НТС, выступавший на их юбилейном съезде, никак не могу понять, почему наши гебисты так боялись умеренных русских националистов-солидаристов из НТС. Где все они сейчас? И кто о них помнит? Хотя бы музей НТС в Москве открыли. По-моему, в своё время я был последним гостем, проживавшем в Париже в доме НТС перед его продажей. Помню, хорошая была библиотека. И хорошие русские люди работали в нём.

Вот за связь с НТС и дали убийственный срок Леониду Бородину.

А теперь о везении. Дали Бородину убийственный срок, но случилась перестройка, и выпустили всего через 5 лет. В лагерях удалось написать и даже переслать в письмах свои первые книги. Нашлись люди, как из демократического, так и из патриотического лагеря, перевозившие эти рукописи в заграничные издания. Спасибо скажем и Илье Глазунову, и Борису Мессереру. Оба, между прочим, — художники.

Его книги переведены на все основные европейские языки, он сидел в лагере, а ему присваивали европейские престижные литературные премии. Жаль, не досидел до Нобелевской премии, которую ему уже пророчили. И дали бы, просиди еще лет пять. В конце концов, чем он хуже турецкого писателя Орхана Памука?

К счастью, западные политики, поддерживавшие Леонида Бородина, не вникали в суть его творений. Вот и Нобеля могли бы дать, как политическому страдальцу. А то, что Леонид Бородин — убежденный русский националист, они поняли лишь после его освобождения. И дружно отвернулись.

Если честно, то кроме Леонида Бородина поэтов Юрия Галанскова и Василя Стуса, и критика и эссеиста Андрея Синявского среди политических заключенных крупных литературных талантов не было. Георгий Владимов, Владимир Максимов и другие отправлялись за рубеж сразу из дубового зала ЦДЛ.

Даже с болезнями Леониду Бородину до сих пор каким-то образом везет: попадает в смертельную аварию — и выживает, умудряется вылезать из самых неприятных ситуаций. Не иначе как Божья воля. Пусть будет так и дальше…

Помню, вскоре после выхода его из лагеря в 1987 году (одним из последних политзаключённых, ещё неизвестным практически всей нашей советской литературной среде), я позвал его в поездку в родной Иркутск вместе с группой журнала "Москва". Это тоже оказалось неким символом. У меня тогда вышла нашумевшая статья "Очерки литературных нравов", Михаил Алексеев относился ко мне с большим уважением, вот я и осмелился навязать ему в группу совсем еще не автора "Москвы", недавно освобождённого Леонида Бородина. Михаил Алексеев согласился, и уже в родном Иркутске бывшего зэка принимали как известного писателя. Кстати, замечу, что позже, когда на место Алексеева на короткий период пришёл Владимир Крупин, я уговорил Леонида Бородина дать для журнала повесть-сказку "Год чуда и печали", которая меня очаровала не меньше, чем "Маленький принц" Антуана де Сент-Экзюпери. К сожалению, Владимир Крупин вернул мне её со словами: "Она нам не подходит, пусть Бородин принесёт что-нибудь лагерное".

Но у Леонида Бородина, многолетнего сидельца, практически ничего лагерного не было. Даже вроде бы лагерная повесть "Правила игры" на самом деле не столько о лагере говорит, сколько о проблемах жизненного существования, подчинённого определённым правилам игры. Он и в лагере творчески не жил лагерем.