Газета Завтра 767 (31 2008)

Нельзя подсматривать за богиней Артемидой, когда она купается в своей священной роще. Это постыдно для героя, а для человека — преступление. Но в стихотворении Актеон — простой охотник, любопытный к тому же. Когда его, оленя, терзали собственные собаки, капли крови превратились в бузинные деревья: бузина отличается важными магическими свойствами и непременно входит в состав метаморфотических фильтров. Таковой линии развития Болеслав Лесмян не придерживается. Его позиция, так сказать, более человеческая: преступление — наказание. Только одной очень красивой строкой оттеняется высокая мистерия события:

Окровавилась вечность о лесную хвою.

Так следует определить героя, который по тангенте касается этого мира. Но метаморфоза трагична:

Смерть, затравив псами, уравняла его с оленем.

Это не собственная актеонова смерть. Поэт романтически образно интерпретирует языческий миф, поскольку нет конкретного переживания язычества. Актеон знал, что вступает в запретную зону, в священную рощу Артемиды. Он виновен в любострастии, любопытстве, любознательности. Он, герой, ничем не лучше Луция-человека, пострадавшего довольно аналогично (Апулей "Метаморфозы"). Кстати говоря, перед сценой превращения Луция в осла, Апулей рассказывает о скульптурной группе "Артемида — Актеон". Артемида лишь собралась купаться, но Актеон уже наполовину превращен в оленя — предупреждение, которое Луций напрасно не учитывает.

Итак.

Почему любопытство, любознательность и вообще эмоциональный дифферент вызывают столь тягостные последствия? У знаменитого трубадура Пейре Видаля (ХIII век) есть баллада такого, примерно, содержания: некто, донельзя голодный после длительных скитаний, встречает стадо овец, разрывает ягненка, пожирает и, убегая от пастуха, превращается в волка. Собаки настигают его и загрызают. В конце баллады Видаль среди разных толкований дает и такое: желание должно сопровождаться контр-желанием. Действительно, проще всего поступить согласно однозначной строке Бальмонта: "хочу быть дерзким, хочу быть смелым, хочу одежды с тебя сорвать!"

Смело, но тривиально, а иногда рискованно.

"Почему нельзя снимать покрывало со статуи Изиды?" — так назван текст немецкого философа Людвига Клагеса касательно известной баллады Шиллера. Юноша учится у жрецов Саиса тайному знанию и, нетерпеливый, хочет снять покрывало с богини, дабы познать всё. "Что побуждает юношу снять покрывало? Жажда познания или, проще говоря, любопытство. Между жаждой познания и любопытством нет существенного различия. Беспокойство разума рождает и то, и другое, а разум беспокоит всё, чем он еще не обладает". Последняя строка баллады Шиллера: "Глубокая грусть довела его до ранней могилы".

Клагес обостряет проблему и смысл его книги "Дух против души" таков: познавать — значит убивать жизнь. Более того: в процессе познания свершается двойное убийство: познающий своим анализом убивает объект и в то же время смещает или искажает центр собственного бытия. Возразят: Актеон, вероятно, не думал "познавать" богиню, а просто остановился завороженный. Но ведь античные боги не любят людей в христианском смысле, они иногда по тем или иным причинам посещают людей, принимая тот или иной образ. Актеон не мог подсмотреть богиню "как она есть", это непосильная задача для человеческих глаз. К тому же девственная Артемида ненавидит мужской эротизм и покровительствует партеногенезу. Она превратила Актеона, изменив ход естественной метаморфозы, в подвластного ей зверя, в подвластное ей дерево.

Надо учесть иную концепцию человека в античности, что весьма затрудняет любое исследование. Греческий мир оппозиционен нашему вот в каком смысле: греческое миропонимание ориентировано на эйдос и форму, материя не играет практически никакой роли. Человека творит "сперматический эйдос". Это forma formante (форма формирующая) создает не только душу и тело, но и разные миры в разных слоях материи, равно как возможную сферу индивидуальной жизни.

На современного человека гораздо больше действует forma informante (форма информирующая), то есть окружающая среда. Она разъедает индивидуальность, заменяя ее социальной моделью, соответствующей "духу времени".

Греки делили людей на две более или менее четких половины — свободных и рабов, аристократию и плебс. Национальность и раса особой роли не играли — это категории социальные, зависящие от случайностей материальной манифестации.

Нетрудно здесь заметить идеологию сугубо патриархальную. Афина и Аполлон, защищая Ореста на суде (Эсхил "Эвмениды"), рассуждают так: главное — семя, зерно, земля питает уже пробужденную жизнь. Отсюда пренебрежение к материи, к чистой потенциальности, игнорация естествознания, презрение к физическому труду. Жертвы гнева богов занимаются в аиде монотонной работой — Сизиф, Окнос, Данаиды. Обычно и неправильно подчеркивается бесцельность и абсурдность их занятий — по мнению греков, любая работа бесцельна и абсурдна.

Общая жестокая судьба связывает Болеслава Лесмяна и Актеона.

Когда-то я был другим,

Лицо еще озарено золотым отсветом,

Он разгорается в черных злых ночах.