Газета Завтра 799 (63 2009)

Есть у Рембо стихотворение, рождающее бесконечные идеологические споры. Это знаменитый сонет "Гласные". То ли это личная шифровка поэта, то ли насмешка, то ли аллюзия на высшее алхимическое знание:

"А чёрное, Е белое, И красное, У зелёное, О синее: гласные,

Я хочу однажды рассказать ваши тайные рождения:

А, чёрный волосатый корсет ослепительных мух,

Которые жужжат вокруг жестокого зловония,

Бухта тьмы…"

Сжатое в начале, стихотворение обретает энергию восходяшего круга. И в начале этого круга — слово "ослепительный", относящееся к мухам. В их мерзости, в их страсти к зловонию таится золотая точка трансформации, способная изменить окружающее в сторону гласной "Е". Белое "Е" знакомит нас с пейзажем более светлым и прекрасным:

"Е, белизна облаков и тентов,

Копья гордых глетчеров, белые короли, дрожание цветов…"

Замедленность круга, зачарованность атмосферы, холод полярных стран, белое безмолвие. Недвижность нарушена лишь дрожанием цветов. Но поскольку нет упоминания о ветре, можно вообразить, что цветы дрожат в человеческой руке. При таком допущении, мы сразу входим в сугубо человеческую сферу гласной "И":

"И, пурпур, кровавый плевок, смех прекрасных губ

В гневе или искупительном опьянении…"

Первые два кватрена завершают круг чисто человеческий: от мух до прекрасных губ. Турбуленции инсектов, кровавые плевки, гнев или пьяное покаяние — всё позади.

Стихотворение идет по восходящему кругу. Этот круг расширяется, исчезает в безбрежности, взгляд, теряя точку зрения, постепенно расплывается в мирном горизонте:

"У, циклы, божественная вибрация зеленых морей,

Мир пастбищ, усеянных животными, мир морщин,

Которые алхимия кладет на высокие ученые лбы…"

До сих пор мы имели дело с миром земным. Но завершение, гласная "О", начинает новый, небесный цикл, доступный только алхимикам:

"О, высшая труба, звучащая пронзительными откровениями,

Молчание, пересеченное мирами и ангелами:

О — Омега, фиолетовая лучезарность Её Очей!"

В этом новом цикле глаза теряют ориентиры, пристальное внимание. Глаза обретают равнодушное спокойствие благодаря необычайной красочности мира, помня, что он неизбежно изменится, пропадет, замененный совершенно иной конфигурацией. Даже если аннигилировать мытарства, присущие миру сему, линии, нарисованные на крыльях его бабочки, напряженно исказятся, а затем застынут в конфигурации нелепых пятен или в сплошной белизне.

Этот мир, скользящий, блуждающий, неопределенный, — напоминает Алмею из стихотворения Рембо (Алмеей в Индии или Египте называют танцовщицу, скрытую от публики полупрозрачным занавесом, либо сновидение, пропадающее из открытых глаз). Алмеей равно называют душу. Так что многообразие трактовок очевидно и, как часто у Рембо, ни одна из них не имеет превалирующего смысла. Мы безвольно отдаемся стихотворению, плаваем в его непонятной красоте:

"Алмея ли она? В первые голубые часы

Сгорит ли она, словно огненные цветы…"

Исчезнет ли этот призрак, видение, женщина? В нашей памяти никогда, потому что нас пленяет неопределенная красота её имени, а не значение в энциклопедии. Мы не знаем ее внешности и не хотим знать. Преходящая внешность зависит от десятков внешних и внутренних причин — от возраста, одежды, окружения, настроения, атмосферы… Сфера её влияния очень невелика и во многом реагирует на наш темперамент. Тогда как имя в его бесконечных ассоциациях остается навсегда — то ли полузабытым воспоминанием, то ли яркой жизненной звездой, то ли дразняще неопределенным, но мучительным капризом. Судьба Алмеи не имеет значения:

"Сгорит ли она, словно огненные цветы?

Перед этой роскошной необъятностью, где чувствуется

Дыхание безмерно расцветающего города!"

Может, этот город имеет название, скорей всего, нет. Неудержимость амбиций Рембо часто перехлестывает это мир:

"Это слишком прекрасно! Это слишком прекрасно!"

Но здесь насущная необходимость в понимании поэта. Для кого, для чего? Необходимо для грешницы или песни корсара. И еще. Чтобы последние маски верили в праздники ночи на светлом море! Таково понимание необходимости в мировоззрении поэта. Явление Алмеи дает стройную композицию ирреальному и неведомому пейзажу.

Стихотворение непонятно, однако удивительно лирично для чуждого и враждебного Рембо. Вообще, лиризм для него — один из холодных стилистических приемов. Он не любит людей и, за редким исключением, чуждается какой бы то ни было близости. "Любовь надо изобрести заново", — одно из классических его выражений. Во фрагменте из "Озарений" под названием "Н" — один из примеров подобной любви ( "Н" — не произносимо по-французски ).