Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи

Пригласили из Москвы видных советских медиков — профессора А. Л. Мясникова, терапевта, и профессора И. М. Эпштейна, уролога. В своих мемуарах Мясников рассказывает о Димитрове: «Мне он понравился как человек. Он был прост, сердечен. Лицо его чем-то напоминало кавказские лица (да и болгары вообще мне показались похожими не то на грузин, не то на армян), только глаза были совсем другие, светлые, серые и как бы излучали свет; сияние этих глаз говорило о душевной чистоте и вместе с тем о проницательности».

Большой консилиум болгарских и советских специалистов установил следующий диагноз: сердечная недостаточность второй степени, цирроз печени с асцитом, диабет, хронический простатит. Острые приступы не прекращались, в брюшной полости накапливалась жидкость. После переговоров с Москвой было решено 7 марта отправить больного в СССР. Доктор Ташо Ташев запомнил, как ночью Димитров, подавляя страдание, стал размышлять вслух: «В Лейпциге я ожидал, что меня повесят, ещё раньше, в молодом возрасте, меня пытались убить, но я не боялся ничего, потому что знал, что служу моему народу, рабочему классу, прогрессу. Но никогда не думал, что умру вот так — побеждённым коварной болезнью в то время, когда у нас началось строительство социализма»^{352}.

Он много раз мысленно благодарил судьбу за то, что успел до болезни ещё раз побывать на Ополченской (Стефан Барымов 9 января отмечал именины), а потом на кладбище — поклонился матери и отцу…

Седьмого марта из Москвы прибыл самолет, оборудованный для перевозки тяжелобольных. Рано утром Димитрова отвезли в санитарной машине на аэродром. «Погода была тягостная — холод, мгла, пролетал снег, — вспоминает Неделчо Ганчовский. — До санитарной машины его несли на носилках. Он попытался горько пошутить: „Выносите меня головой вперёд, а вносить будете вперёд ногами“. И еще обронил: „Живым не вернусь“»^{353}.

Предчувствуя неминуемую развязку, он оставил одиннадцать разнокалиберных тетрадей дневника в рабочем кабинете. Двенадцатую, с оптимистической записью, взял с собой.

В пути Димитрова сопровождали Роза Юльевна, болгарский врач Ангел Симеонов, сотрудники охраны и другие люди, а также, разумеется, оба советских профессора. «Погрузились в наш самолет рано утром, в темноте, — продолжает свой рассказ доктор Мясников, — чтобы не видел народ или не дошло об этом событии до заграничной прессы (а почему, собственно, такая секретность, типичная для того времени вообще при подобных медицинских делах, я до сих пор не могу понять)»^{354}.

О том, что премьер-министр тяжело болен и находится на лечении в Москве, болгарские власти сообщили только в середине апреля. Но и без того иностранные наблюдатели обратили внимание на длительное молчание Димитрова и его отсутствие на важных публичных мероприятиях.

Показательно, что именно в тот день, когда Димитров покинул Болгарию, Политбюро под председательством Басила Коларова приступило к серьёзному и обстоятельному рассмотрению «случая Костова». На той же, что и раньше, фактической базе стали нагромождаться всё более нелепые и угрожающие политические обвинения и трактовки объяснений Костова. Лишь редактор газеты «Работническо дело» Владимир Поптомов скептически отнёсся к необузданным критическим наскокам на Костова, но и он в конце концов сдался. Решение Политбюро было суровым: вывести Трайчо Костова из Политбюро, снять с поста заместителя председателя правительства и председателя Комитета по экономическим и финансовым вопросам.

Очередной пленум ЦК БКП утвердил эти предложения и одобрил зачитанный Василом Коларовым доклад Политбюро о «грубых политических ошибках, допущенных товарищем Трайчо Костовым, которые носят националистический и антисоветский характер, и о применявшихся им неправильных методах руководства и управления». Коларов объявил, что Политбюро поддерживает предложения Софийского и Пловдивского комитетов партии об исключении Костова из ЦК БКП и из партии. Выступивший вслед за ним секретарь Софийского городского комитета партии Тодор Живков заявил, что «Трайчо Костову нет места не только в составе ЦК, но и в рядах партии Димитрова»^{355}. Соответствующее решение не заставило долго себя ждать.

Под грузом присланных материалов Георгий Димитров, подавленный болезнями, прекратил защиту Костова и присоединился к «единодушному решению Политбюро». Он дал указание Червенкову при определении будущей работы Костова «исходить из того, чтобы его новая должность не могла быть использована как база и центр антипартийной и фракционной деятельности». А через несколько дней порекомендовал назначить своего бывшего ближайшего соратника «директором какого-нибудь нашего музея или, в крайнем случае, директором Национальной библиотеки». Так и произошло — опальный член Политбюро возглавил Национальную библиотеку имени Кирилла и Мефодия. Двадцать первого июня по дороге к новому месту работы он был арестован. Узнал ли об этом Димитров, неизвестно.