Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи

Среди документов той поры самый загадочный — рукописное письмо от 10 мая размером две с половиной стандартных страницы, адресованное Политбюро ЦК БКП и подписанное «Ваш Г. Димитров»^{356}. В 14 томе Собрания сочинений Димитрова, вышедшем из печати в 1955 году, письмо помещено в самом конце в качестве последнего произведения автора. «После того как я прочитал протокол пленума (имеется в виду III пленум ЦК БКП. — А.П.) и в особенности длинную речь Трайчо, — говорится в письме, — я окончательно убедился, что мы имеем дело не только с интеллигентским индивидуалистом и безоглядным карьеристом, но с лукавым, рафинированным, прожжённым подлецом. <…> Сейчас он хитро принимает всё и подчиняется всему, всем партийным решениям, но он преисполнен низкой злобы и держит камень за пазухой в надежде переждать столь трудное для партии время, чтобы снова всплыть на поверхность со своей неподражаемой подлостью и коварством».

Болгарские историки давно поставили под сомнение подлинность данного документа. Самым серьёзным доказательством того, что это фальшивка, является отсутствие в архиве оригинала или рукописного черновика, в то время как все иные послания Димитрова из Барвихи имеют то или другое. Письмо написано аккуратным почерком, обладатель которого остался неизвестным, без помарок. Можно было бы подумать, что это диктовка или шифрограмма, но диктовки перепечатывались на машинке и подписывались Димитровым собственноручно, а шифрограммы также перепечатывались на машинке в Софии и имели специальный штамп с указанием, кто и когда их принял. Именно так выглядят все майские послания Димитрова в ЦК.

Датировка письма десятым мая добавляет сомнений. Накануне состояние Димитрова значительно ухудшилось, и именно десятого мая его перевели в больничное отделение санатория, где профессора Очкин и Бакулев сделали ему под местной анестезией пункцию и откачали из брюшной полости большой объём жидкости.

Весьма показательно, что ни на IV расширенном пленуме ЦК (11–12 июня), где Трайчо Костов был исключен и партии, ни на других собраниях того времени не цитировался и даже не упоминался столь важный документ. Кроме того, текст, изобилующий оскорбительными «аргументами», явно не соответствует стилю эпистолярного наследия Димитрова, для которого не характерна столь вульгарная лексика^{357}.

Добавим ещё одно наблюдение. При чтении той части письма, где рассказывается о ходе лечения, фальшь буквально бросается в глаза. Автор делится со своими коллегами в ЦК БКП такими, например, «откровениями»: «Что касается моего лечения, которое вас, несомненно, интересует, могу сообщить вам следующее: когда я приехал в Москву, оказалось, что я очень серьёзно заболел и что мой организм до такой степени истощён, что представляет собой просто развалину. Однако благодаря особенным и братским заботам Советского правительства и лично тов. Сталина были мобилизованы самые лучшие деятели прекрасной советской медицины, и у меня наступило, хотя и медленное, улучшение».

Ради полноты картины следует, однако, упомянуть, что Елена Димитрова отвергала версию о фальсификации письма. Она сообщила Бойко Димитрову, что в качестве сотрудницы ЦК БКП лично расшифровывала этот текст, закодированный специальным шифром Димитрова, поэтому убеждена в его аутентичности. Не вдаваясь в тонкости, укажем только, что этот довод не даёт стопроцентной уверенности в авторстве Димитрова, поскольку зашифровать его личным шифром могли что угодно.

«Письмо Димитрова», на котором имеется распоряжение «Размножить для членов Политбюро. 16.5.49 г. В. Червенков», на самом деле появилось в политическом обиходе только в конце 1949 года, когда под окнами военного суда экзальтированные толпы скандировали: «Смерть Трайчо Костову!»

Следствие по «делу Костова» проводилось по сценарию, многократно обкатанному в СССР в 1930-е годы. Болгарские, а потом и приглашённые советские следователи по особо важным делам (среди них был полковник Шварцман, пытавшийся арестовать Вылко Червенкова в 1938 году) сколотили «группу Трайчо Костова, связанную с английской разведкой», истязаниями добились самооговоров и признаний членов «группы». Ходом следствия дирижировала Москва. В Софию регулярно наезжали руководящие сотрудники МТБ СССР. Министр В. С. Абакумов 3 сентября доложил Сталину о переориентировке следствия на «югославское направление», и Шварцману были даны инструкции раскрыть «преступные связи группы Костова с кликой Тито»^{358}.

Трайчо Костов мужественно держался до конца и не признал выдвинутых против него чудовищных обвинений. В ночь на 17 декабря 1949 года он был казнён. У виселицы, когда прокурор спросил его, хочет ли он что-то сказать, Костов ответил: «Скажите товарищам из Политбюро, что я ухожу невинным». Неизвестно, были ли переданы эти слова предавшим и пославшим его на смерть «товарищам».

Но всё это происходило уже без Димитрова…