Георгий Димитров. Драматический портрет в красках эпохи

На веранде для Георгия Михайловича было поставлено кресло; в погожие июньские дни он читал здесь газеты и тассовский бюллетень международной информации. Мир менялся стремительно, сообщения торопили друг на друга. В Вашингтоне подписан Северо-Атлантический пакт — на конференции в Лондоне учреждён Совет Европы — в Бонне принята конституция нового германского государства в результате слияния западных оккупационных зон — Джавахарлал Неру стал первым премьер-министром независимой Индии — в Китае близилась победа Красной армии в гражданской войне с Гоминьданом — сторонники мира провели первый конгресс… А ведь ко многим событиям, определявшим лицо мира в 1949 году, был причастен он, Димитров, — ещё в ту пору, когда эти события пребывали, так сказать, в зародыше.

Болгары, приезжавшие в Советский Союз по делам, непременно хотели навестить больного Димитрова, однако не всем и не всегда это удавалось. Несколько раз бывал в Барвихе Георгий Чанков, чтобы «осведомиться о состоянии здоровья Георгия Димитрова и согласовать с ним некоторые неотложные вопросы», как поясняет он в мемуарах. Среди записей Чанкова об этих встречах есть одно поразительное откровение

Димитрова: «Если со мной что-то случится, я не буду писать политическое завещание. Пусть вся моя жизнь послужит вам политическим завещанием»^{359}. Ключевые слова здесь — «вся моя жизнь». Вся жизнь целиком, из плоти и крови, без прикрас и умолчаний[115].

Почти всё, что происходило в эти полгода, было для него последним; для иллюзий уже не осталось места.

Восемнадцатого июня наступил последний день рождения, шестьдесят седьмой. В болгарских газетах было опубликовано по этому случаю множество статей, воспоминаний и приветствий. В Барвихе Димитрова поздравили сотрудники посольства и приехавшие в Москву по делам службы соотечественники. Виновник торжества принимал гостей в своём номере на втором этаже. «Когда мы прибыли к товарищу Димитрову, он сидел возле стола с дымящейся трубкой в руке, — вспоминал посол Найден Николов. — Встретил нас весело и, несмотря на болезненное состояние, начал говорить с нами так бодро, что я скоро забыл о его тяжёлой болезни и о том, что визит к нему должен быть непродолжительным».

Посол, конечно, приукрасил свои впечатления. В тот день супруги Димитровы сфотографировались вдвоём. На снимке мы видим Георгия Михайловича в новом сером кителе, сидящим в кресле, и Розу Юльевну, которая стоит позади слева, чуть склонившись к нему. Несмотря на ретушь, видно, как исхудал и постарел Димитров, как поредели его волосы. Но главное, что притягивает внимание, — его глаза, полные муки, его взгляд, устремлённый куда-то далеко, в неведомую бесконечность…

Телеграмма болгарских студентов из Свердловска[116], полученная в санатории 18 июня в 9.50 утра, принесла дуновение новой жизни, которая набирала силу и обещала скорые перемены на родине. «Дорогой тов. Димитров! — говорилось в телеграмме. — Поздравляем Вас с днем рождения. Желаем Вам скорее выздороветь, вернуться на родину и с новыми силами продолжить дело построения социализма в нашей стране. Обещаем Вам отдать свои силы на овладение советской наукой, для того чтобы вместе с Вами работать за лучшую жизнь нашего народа».

Димитров использовал телеграмму как закладку, читая роман Бальзака «Отец Горио» (московское издание 1949 года). Там её впоследствии и обнаружили…

Трогательную телеграмму прислал Коларов: «Дорогой Георгий! Сегодня все мои мысли с тобой, мой самый сердечный и самый близкий товарищ, с которым я делил и самые большие радости, и самые тяжкие испытания, и смертельные опасности на пути борьбы нашей славной партии. Самое сильное лекарство против всякой болезни — это воля к жизни, дающая силу работать для счастья народа, величия Родины и осуществления идеала. А ты в наибольшей степени обладаешь такой волей».

Но воли к жизни уже почти не осталось.

За пятнадцать лет Димитров много раз бывал у Сталина в Кремле и на даче в Кунцеве. Сталин же был у Димитрова всего один раз — в палате барвихинского санатория. Произошло это 25 июня. Рассказы немногочисленных очевидцев столь неординарного события разнятся в деталях, но вряд ли существенно то, сколь продолжительной была их встреча — десять минут или полчаса, о чем они говорили — только о здоровье или о положении в Болгарии, был ли визит высокого гостя запланирован заранее или имел место экспромт. По воспоминаниям Георгия Чанкова, Сталин поинтересовался состоянием Димитрова, когда они с Червенковым были у него на приёме, и сказал, что хочет побывать у него, только просил Димитрову заранее не сообщать. «Мы, однако, его предупредили», — признаётся мемуарист.

Некоторые комментаторы не избежали соблазна увидеть в этом намерении зловещий смысл, хотя для Сталина, конечно, давно не было тайной, что Димитров обречён, чем и объясняется его прощальный визит.