Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира

Темплтон попал в тюрьму уже во второй раз – он начал участвовать в вооруженных ограблениях в тринадцать лет. Когда он попал к нам, ему было восемнадцать, и его первый срок было не очень большим. За те полтора года под стражей эти двое ребят заработали огромный авторитет среди местных. Парни, осужденные за мелкие правонарушения, такие как драки или угон автомобиля, начали следовать некоему образцу поведения этой маленькой банды с фотографиями последних дорогих кроссовок и других модных вещей на стенах.

Еще один парень из их компании, Толстяк, весил 130 кг, а выглядел лет на тридцать, хотя ему было всего восемнадцать, и ездил на Porsche Carrera 4. У них было богатство, престиж, телки, байки… все. Они вскружили головы окружающим, и у них появились подражатели – и многие из этих подростков позже стали опасными преступниками. В ближайшие годы они поступят в Стрэнджуэйс как заключенные категории А.

Отец Дэвида Каплана, известный бандит, умер, и семья спросила, могут ли офицеры отвезти парня на похороны. Его старший брат, отбывавший наказание в тюрьме «Манчестер», тоже собирался поехать. Мы подобрали его – и еще одного офицера – по дороге.

Итак, я снова был в Солфорде. И в этот раз я был прикован наручниками к заключенному. Когда мы прибыли на место, нас тут же окружили около сорока молодых людей, и ситуация снова стала пугающей. Один из них открыл дверцу фургона, и несколько человек забрались внутрь, чтобы пожать руки братьям.

– Здорово, пацаны, как дела? Отлично… – типичные манчестерские гопники, ведущие себя так, словно нас тут нет. Мы были бессильны, и они нам это демонстрировали.

К тому же у меня было дурное предчувстие. Мы вышли из фургона, и мимо как раз проехала черная карета, запряженная двумя кобылами, с гробом внутри. Потом мы познакомились с остальными членами семьи.

Хотя, как я понимаю, родители Дэвида давно разошлись, его мама была там, рыдая, как и подруга Каплана, как и все кузены, тети, дяди и прочие родственники, стоявшие в очереди, чтобы обнять наших заключенных. Когда они прижимали Дэвида к себе, то оказывались прямо у меня перед носом – меня обдавало духами, лосьоном после бритья и слезами. Это было чертовски некомфортно. Сам Дэвид был расстроен, его брат тоже. Да, они были преступниками, но такое открытое горе все равно заставляет вас сочувствовать.

Служба проходила в часовне на кладбище. Мы сели впереди, сразу за матерью. Брат Дэвида и его офицер сидели рядом с нами. Остальные офицеры стояли сзади, мы их не видели. Служба закончилась, и я уже подумал, что мы можем ехать, но нет. Часовня опустела, и старший офицер сказал, что мы идем к могиле. «Черт возьми, – подумал я, – я не хочу быть там». Но мы все же вышли через черный ход. В траурной процессии было около 200 человек, все одеты в черное, и нам пришлось пробираться сквозь толпу. Там было несколько очень больших парней в черных пальто, темных очках, с бородами и всяким таким. Это было похоже на проводы Тони Сопрано[41]. Мы были не только в меньшинстве, но и окружены.

Гроб опустили в могилу, бросили цветы, и я стал оглядываться. Разум шалит в таких страшных ситуациях, но я был убежден, что оружие выставлено на всеобщее обозрение, и уверен, что видел револьвер, засунутый в брюки. Кажется, я видел болторезы, хотя, пожалуй, мне могло просто это почудиться. Мне казалось очевидным, что эти двое планировали смыться. Повсюду валялись трупы, фургона уже не было видно. Я спросил Дэвида, что происходит.

– Ничего, С., – заверил тот меня. Он всегда называл меня просто С.

Он посмотрел на брата, и я тоже. Тот был готов к побегу, это было мне совершенно ясно. Офицер, прикованный к нему наручниками, тот, что из Стрэнджуэйс, выглядел напряженным, и, смею сказать, я тоже побелел. Я никогда не испытывал такого напряжения. Люди ждали сигнала. Тягостное ожидание длиной в несколько минут.

Дэвид снова посмотрел на брата. Парень кивнул, но Дэвид покачал головой. Я как будто покинул собственное тело.

– Пойдем, С., – сказал он.

Когда он обнял свою маму, напряжение частично развеялось. Я взглянул на его брата, который выглядел очень разочарованным, но один не собирался бежать без другого. Мы вернулись к фургону, где другие офицеры читали газету и жевали шоколад – как будто ждали, чтобы забрать нас после игры в бинго.

Похороны номер три были очень печальными. К тому времени я уже работал в медицинском отделении в Стрэнджуэйс, и на этот раз проблема была не в тех, кто нас там ждал, а в сопровождающих офицерах, и главным виновником был несносный придурок из рядов отдела оперативной поддержки в фургоне. И наша маленькая вылазка не увенчалась оглушительным успехом.

– Ох уж этот чертов придурок, – сказал Мистер Эмпатия, офицер, работавший в крыле, когда я подошел к камере. – Он уже два дня колотит в дверь, брыкается и грозится покончить с собой.