Голодный ген

О’Райли не сомневался, что обычное обжорство тут ни при чем. Чревоугодник не соблазнится льдом или содержимым мусорного бачка. Однако исчерпывающее обследование не выявило причин, которые могли бы вызвать такое всепоглощающее пристрастие к еде: ни нарушений в работе головного мозга, ни изменений в щитовидной железе, ни очевидной генетической аберрации (отклонения от нормы). Стивен был озадачен и заинтригован. Загадка оказалась вполне по нему: синдром настолько редкостный и непонятный, что известнейшие клиницисты Англии только разводили руками. О’Райли решил взяться за этот случай. Как раз за несколько недель до того он принял в лабораторию эндокринолога Садаф Фаруки, прошедшую стажировку в Оксфорде. Опыт ее лабораторной практики был невелик, но отличная клиническая подготовка и, главное, знание языка пациентов (Садаф родилась и выросла в Пенджабе) делали Фаруки идеальной помощницей в предстоящей работе.

Разумеется, Стивен досконально знал статью Джеффа Фридмана в «Нейчер» за 1994 г. с ее неоспоримыми выводами о воздействии лептиновой мутации на поведение мышей. Однако за три прошедших с той поры года ученым так и не удалось убедиться, что дефицит лептина является важнейшим движущим фактором в развитии человеческого ожирения. Может быть, реакции, характерные для грызунов, вообще не распространяются в данном случае на людей. Правда, у некоторых тучных пациентов, как показывали тесты, содержание этого гормона, вырабатываемого жировыми клетками, было несколько понижено, но не у всех и не всегда. Поэтому О’Райли отнюдь не тешил себя надеждой, что Фаруки обязательно выявит у детей из Пенджаба лептиновую недостаточность. Но тест на содержание лептина в крови достаточно прост в исполнении, и Стивен предложил провести его в качестве своеобразной разминки: сделаем первый шаг, поглядим, как дело обстоит в действительности. Почему бы и не попробовать?

«Я проработала в лаборатории всего четыре недели. Раньше мне никогда не приходилось проводить подобных анализов, — рассказывает Садаф. — Впрочем, с процедурой удалось освоиться довольно быстро. Из Оксфорда в морозильной установке поступили образцы крови. Мы решили начать с сестры. Я все подготовила, и к вечеру, как говорится, процесс пошел. А утром Стив встретил меня словами: „Боже мой! Что бы это могло означать?“»

Уровень лептина в крови девочки не был ни высоким, ни средним, ни низким. Лептина в ее крови попросту не содержалось. О’Райли сперва не знал, что и подумать. Потом заподозрил ошибку. Более раннее исследование генетического материала детей никаких мутаций не выявило. Фаруки старательна и скрупулезна, но, что греха таить, не очень опытна. Может быть, пропущен какой-то этап процесса? Или анализируемый образец оказался слишком старым? Или стал негодным при замораживании? Что-то тут было не так.

Садаф созвонилась для консультации с лечащим врачом детей, а затем отправилась в Лондон, чтобы посетить их семьи. «Родители сестры и брата уже перестали доверять медицинским светилам, которые твердили: ребятам должны помочь диета и физические упражнения, органических патологий у ваших отпрысков нет, — говорит она. — Невероятно, но никто из врачей даже не задумался, почему бедняги так много едят».

Фаруки взяла свежие образцы крови у детей и их десятерых родственников, близких и дальних, поместила пробирки в ведро со льдом и, доставив драгоценный груз на своей «тойоте» в Кембридж, той же ночью повторила тесты. Утром пришел О’Райли. «Обстановка была достаточно напряженной, — вспоминает Садаф. — Мы могли ожидать чего угодно».