Голодный ген

1906 год. Миккельсен на собственном корабле отправляется в экспедицию с целью отыскать следы двух пропавших полярников, тоже датчан. У северо-западного побережья Гренландии судно оказывается в плену затершего его льда. После неизбежного кораблекрушения в живых остались только сам Миккельсен и его коллега Ивер Иверсон. Вместе они пережили две жестокие зимы. Миккельсен пишет, что в это суровое время он не мог ни думать, ни говорить, ни мечтать ни о чем другом, кроме еды. Убив и съев последних ездовых собак, путешественники погрузились в прерывистые сновидения. Им виделись «огромные количества съестного, гигантские копченые окорока, горы хлеба с маслом, груды овощей и салата. Вся эта снедь находилась в непрестанном движении, исчезая за пределы досягаемости». Позже сны перешли в навязчивую идею, сопровождавшуюся галлюцинациями:

«Думаю только о пище. Сначала нежно, одно за другим, перебираю в памяти знакомые по прошлому яства. Потом мысль всецело концентрируется на датском бутерброде, не совсем таком, как английский сандвич, более тонком, имеющем только два слоя Еще вчера мне являлась непомерных размеров сочная отбивная, к ней стремилась мечта, а сегодня — бутерброд. Почему? Не знаю. Много бутербродов. Школьные завтраки прошлых дней. Приготовленные мамой аккуратные свертки я отдавал нищим. О, жалкие людишки! С какой небрежностью отказывались они порой от детских филантропических даров! Злоба и отчаяние переполняют меня: теперь я бы отдал несколько лет жизни за один такой сверток! Как ясно и детально он представляется мне! В неотступном видении бреду по улицам Копенгагена, ищу потерянный пакет с бутербродами. Да вот же он — на тротуаре справа. Мигом бросаюсь к нему, чтобы никто не смог опередить, и пребольно ударяюсь ногой о камень. Этот удар пробуждает меня от полусна, возвращает к жестокой реальности, напоминает, что я в Гренландии, вдалеке от Копенгагена и всех на свете бутербродов. Но через некоторое время школьные завтраки вновь целиком овладевают сознанием».

Читая воспоминания людей, волей судеб обреченных на длительное голодание, или отчеты о научных экспериментах подобного рода, обращаешь внимание на одну повторяющуюся тему: обычные человеческие эмоции постепенно отходят на второй план; стыд, любовь, честолюбие, элементарные правила приличия заслоняются одним чувством — ощущением голода. Офицер медицинской службы Г. Б. Лейтон, попавший в годы Второй мировой войны в гитлеровский лагерь для военнопленных, отмечал: «Никакое из наблюдаемых мной здесь лишений и страданий не вызывало столь быстрой и полной дегенерации характера, как хронический голод».

Подобно отрезанным от мира полярным путешественникам и узникам концентрационных лагерей, дети из Пенджаба были буквально зациклены на мыслях о пище. И хотя, в отличие от Миккельсена или Лейтона, они не испытывали ограничений в еде, сытости не наступало. Они ели больше, чем братья и сестры, больше, чем родители, больше, чем вообще можно себе представить. И требовали еще. Как отказать голодным малышам? Поначалу их пугающие аппетиты пытались удовлетворить, но вскоре по совету некоего врача родители стали запирать дверцы буфета на замок. И что же? Дети принялись рыться в пищевых отходах и грызть рыбные палочки из морозильника. Их ничто не могло остановить.